Он отламывает кусочек от скалы и пускает камешек по воде, но тот сразу идет ко дну, ни разу не отскакивая. Альма спускается к нему, на два шага позади.
– Точнее, не сжег. Я порвал каждую страницу на крохотные конфетти, а потом выбросил в помойку. Теперь оно на какой-нибудь свалке среди токсичных отходов. Там ему и место.
Альма садится на влажную скалу, тянет его за край штанины, чтобы он тоже сел. Они ищут глазами рыбок, просто чтобы сказать что-нибудь безобидное, но их нет. Рыбы знают, что нужно подождать более теплого сезона и скапливаться у берега, когда приедут туристы и будут бросать в воду огрызки яблок, косточки от персиков и черствый хлеб.
Их судьбы переплелись, думает Альма, да так сильно, попытки бегства не в счет. Неправду говорят, что наша судьба в наших руках, совсем неправда, наша судьба всегда в руках кого-нибудь еще.
– Почему ты мне никогда ничего не говорил, когда мы были вместе?
Ей хочется взять его за руку, но вместо этого она подбирает ноги и прижимает колени к груди.
– Мне требовалось самому понять, где быть. – Он отковыривает от скалы новые кусочки. – Ты не представляешь, что значит расти, не зная, где твое место. Я провел больше лет с вами, чем с родителями, но я не был частью вашей семьи, не был таким, как вы, понимаешь?
Альма слушает его, ее молчание – это знакомое ему свободное пространство.
– Я не знаю, с чем мне хотелось расквитаться. То ли с маленькой семейной историей, которая терзала меня с рождения, то ли с большой и ужасной Историей, которая разрушила жизни таких, как я, которая заставила меня врать, быть фальсификатором, трусом, поднимать бокалы и слушать отвратительные тосты, воображая, что так я могу кого-то спасти.
– Ты и смог.
– Не знаю, в какой-то момент я уже не понимал, кто я, где я. Я врал, врал – и точка, врал постоянно. Я стал чертовой шестеркой, чтобы не становиться жестоким извращенцем.
– Но это сработало.
Вили пожимает плечами. Он не говорит ей единственную правду, которая у него есть, это сработало, по крайней мере чтобы защитить ее, достаточно для того, чтобы она смогла быть с ним и писать свои статьи с фронта преступников.
Он встает, Альма смотрит, как он карабкается по скалам вверх, хватаясь руками за камни, вдруг гораздо более неуверенно, чем мальчишкой на шаткой лестнице Запретного города. Она следует за ним, и они молча идут дальше, мимо римских развалин и вилл. Молодые чайки проносятся по небу и время от времени пикируют в воду. По лугу бегает павлин.
– Это ты нашел блокнот моего отца, да?
Вили поворачивается к ней, не уверенный, посвящать ли ее в этот кусок истории, потом кивает, и слова тяжело падают, куда-то в самое нутро. Теперь это уже неважно.
– Почему ты это сделал?
Вили хотелось сказать, что из-за его отца, из-за того дурацкого письма
Альма берет его за руку, он сжимает пальцами ее ладонь, и тогда они впервые чувствуют, что избавились от всякого беспокойства и им хорошо там, где они есть. Потом срезают через луг, который все еще считается военной зоной, и пробираются к маяку.
Подходят к мысу, и каменный домик там, где и прежде, белый, как горный хрусталь, одинокий светлячок или компас неизвестно для кого. Фонарь на башне. Хорошо было бы подняться на самый верх, капнуть масла в светильник, прислушаться к гармонии шестеренок, которые начинают крутиться, отбрасывая луч света на середину моря. Но сейчас слишком рано, небо бирюзовое. Низкая каменная ограда, которая защищает маяк от волн, тоже все еще на месте, это маленькая крепость, где много лет назад ее, до смерти напуганную, с колотящимся сердцем, нашел отец, и Альма поняла, что любящие люди обычно молчат, а не говорят.
