Встречей с Вадимом Виктор Дмитриевич был поражен и обрадован. Смущение, вызванное воспоминанием о своей пьяней нелепой ревности и той ночи, когда он, бездомный бродяга, пришел к Вадиму, – быстро прошло. Если бы он встретил друга раньше, то не мог бы, наверно, преодолеть стыда за прошлое. Но сейчас он уже чувствовал себя человеком, по-настоящему возвращающимся в жизнь. Радость от того, что ему протягивают руки старые друзья, была сильнее всех остальных чувств и заставляла не вспоминать прошлое, а думать о будущем.
Словно по молчаливому уговору, они оба не заикались о последней ночной встрече.
Аносов женился и приглашал друга в гости. Виктор Дмитриевич упорно отказывался:
– Приду, когда уже совсем, совсем стану человеком… Да сейчас у меня и времени нет…
Он так загружал себя работой, что свободного времени у него действительно почти не оставалось. Порою Леля насильно вытаскивала его из мастерской и вела в кино, а иногда приносила ему книги.
С Лелей Виктор Дмитриевич делился всем. Но была одна маленькая новость, о которой он постеснялся сказать ей. С первого дня выписки он пользовался больничным постельным бельем, менял его в прачечной или в каком-нибудь отделении. Скопив немного денег, он купил несколько простынь и наволочек. Для него это было важным событием, – покупка белья укрепляла его самостоятельность. Но об этом неудобно рассказывать женщине.
Никогда Леля не напоминала ему о прошлом. Помогая ему всем, чем только могла, Леля хотела, чтобы он как можно быстрее сменил свой робкий шаг, каким еще входил в жизнь, чувствуя себя иногда больше все-таки наблюдателем ее, чем участником, – на смелую и уверенную походку сильного человека.
Это давалось трудно. Порою он высказывал свои опасения, что к нему относятся не так, как к другим работникам. В эти моменты он терял уверенность в себе и чуть ли не сожалел, что остался работать в больнице, – новую жизнь надо было начинать не там, где ты лечился и где знают тебя в самом худшем виде.
С тех пор как потеплело, он стал чаще видеться с Вадимом, бывал с ним в городе.
Он ничего не говорил другу о Леле. Молчал не из скрытности, а скорее от стеснения. Нет-нет да и закрадывалась пугающая мысль: «А вдруг это пройдет у нее?.. Ведь все-таки я же для нее – бывший алкоголик. Она видела и знала меня в самом ужасном состоянии…»
В начале мая, в годовщину рождения польского композитора Станислава Монюшко, Вадим с женой пригласили Виктора Дмитриевича в оперную студию консерватории на «Гальку».
Собираясь в консерваторию, Виктор опасался, что потом будет мучиться: смотреть на сцену, на которой когда-то сам выступал, услышать чудесную музыку, пережить все прошлое, а на следующее утро – вернуться к точке ножей, ремонту кипятильников. И, наверно, это так и случилось бы, если бы не Вадим.
После спектакля они долго ходили по городу и разговаривали, совсем как в прежние времена.
Нева уже очистилась ото льда. Между мостами – холодная чернота ночной воды. В сыреющем воздухе пахло весной.
Друзья, как когда-то раньше, говорили об искусстве, спорили. К себе Виктор Дмитриевич приехал с укрепившимся убеждением, что надо – да, да, надо! – и точить ножи, и ремонтировать кипятильники, чтобы суметь вернуться к музыке. Прямого пути к искусству для него сейчас нет. Есть только один – трудный, может быть долгий, но верный путь: сначала снова стать человеком, и только потом уже – музыкантом.
Марину Ивановну продолжала интересовать мысль Мещерякова о создании больницы-колонии для алкоголиков.
Вместе с Алексеем Тихоновичем она наблюдала за Новиковым, часто бывала в его мастерской. Работал он, как и раньше, хорошо. Состояние его было будто устойчивым.
Мещеряков несколько раз просил Юдина относиться к Новикову внимательнее, чем к остальным. Но Юдин все равно постоянно кричал на Виктора Дмитриевича, не выслушивал оправданий или справедливых возражений. И поэтому Виктор Дмитриевич ничего не мог понять, когда Юдин однажды вызвал его к себе и заговорил с неожиданным дружелюбием:
– Как живешь, Витенька? Трудновато, конечно, приходится? Я могу приплачивать каждый месяц рублей сто. Зачислим тебя по совместительству санитаром. Работать не надо. Только расписаться в ведомости. Сотню оставишь себе, а остальные будешь отдавать мне. Я распределю их тоже среди нуждающихся.
Виктор Дмитриевич отказался – и увидел во взгляде Юдина откровенную враждебность, хотя заместитель главного врача продолжал говорить все еще по-доброму:
– Я о тебе хотел позаботиться…
«Каким же мерзавцем он должен считать меня, чтобы предложить такое! – подумал Виктор Дмитриевич. – И только потому посмел предлагать, что я – бывший алкоголик».
Ему захотелось пойти и рассказать кому-нибудь о гнусном предложении Юдина. Но как докажешь? Он отопрется, А кто тебе поверит? Ты же бывший алкоголик.
– Напрасно отказываешься. – Юдин усмехнулся. – Я ведь не так, как некоторые, – не считаю тебя алкоголиком. Хотел по-человечески помочь…
