– Больничного листа не надо. Ты же работал ночами, оборудовал мастерскую. Эти дни засчитаем как отгул.
Вызванный дежурный врач осмотрел Виктора Дмитриевича, но ни переломов, ни вывихов не нашел. Он поддержал начальника технической части, тоже посоветовав отдохнуть.
Оставшись один, Виктор Дмитриевич растер ушибленную ногу, попробовал ходить. Боль была уже незначительная, и он решил не ложиться.
Увеличенная болезненно-возбужденным самолюбием обида не утихала, не давала покоя.
Он прошелся по мастерской. Остановился около удобного просторного верстака с ящиками и полочками над ним. С каким старанием, с какой любовью делалось все это!
«А кому все это надо? – тут же спросил он себя. – Все равно в меня не верят».
Охваченный неуемной злостью на людей, на себя, не зная, что он собирается делать, он переоделся и пошел в город.
Обида и злость подняли желание выпить, – раз говорят, что алкоголиком и умру, так пусть они будут правы!
Он зашел в сберегательную кассу и снял с книжки все пятьсот рублей, накопленные с большим трудом на будущее.
Над городом все плотнее собирались тучи. Воздух тяжелел.
Все мысли затмились давно не поднимавшимся желанием выпить. Будь что будет!.. А что скажут Леля, тетя Феня, Алексей Тихонович, Вадим, Вера Георгиевна, Марина Ивановна, Коля Петров?..
Он прошел мимо попавшегося на пути буфета. Но желание не угасло.
Избегая встречи с кем-нибудь из работников больницы, Виктор Дмитриевич добрался до Финляндского вокзала. Надо уехать подальше от центра. Он взял билет до Удельной, и сам удивился – почему именно туда? Не потому ли, что поблизости оттуда живет дядя Коля, а вся левая сторона Скобелевского проспекта почти сплошь занята ларьками и буфетами?
Выходя на платформу, Виктор Дмитриевич оглянулся. Ему почудились в толпе тетя Феня и Леля. Он еще раз посмотрел вокруг, но уже не увидел их, – ошибся, конечно.
От Удельной Виктор Дмитриевич сразу же свернул на Скобелевский.
А что будет, если дать себе волю и напиться? Из больницы, несомненно, выгонят… И снова тогда на улицу? Снова бесприютные морозные ночи и тяжкая, отупляющая полудрема на чужих чердаках?..
Он прошел мимо двух буфетов. Но легче на душе не стало.
Будь проклят тот день, когда он начал пить! Что бы теперь он ни делал, все равно всю жизнь будут колоть ему глаза. Никуда не сбежишь, не спрячешься от позорного слова. Оно будет идти за тобою следом. И что бы ты ни делал сейчас – не зачтется тебе в заслугу. Все равно ты – алкоголик! Только потому Юдин и посмел обратиться с таким гнусным предложением.
Виктор Дмитриевич нащупал в кармане деньги и, оглянувшись по сторонам – опасаясь, чтобы кто-нибудь не заметил его, – вошел в буфет.
Небо густо почернело. В воздухе уже совсем тревожно запахло грозой…
Подойдя к прилавку, Виктор Дмитриевич быстро, словно боясь передумать, спросил водки.
Продажа водки была здесь запрещена. Но буфетчица – молодая желтоволосая женщина с вытянутым, будто удивленным лицом, на котором двумя темными полосками резко выделялись усики и широкие, густо накрашенные губы, – внимательно оглядев его, кивнула.
Он сел за столик. Буфетчица поставила стакан с красноватой жидкостью, многозначительно сказав:
– Вы просили лимонад? Пожалуйста. – Вздрогнув от первого, еще далекого удара грома, она, точно в испуге сжимая сердце, заложила руки за передник и выглянула на улицу. Поворачиваясь спиной к налетевшему ураганному ветру, нагибая головы и придерживая руками шляпы, люди торопились укрыться в подъездах, парадных и магазинах.
Второй раскат прозвучал сначала на низких нотах, – будто гулко вздохнув, ударили в оркестре литавры. Потом, перекатываясь все выше и выше, их подхватили маленькие барабаны, отбив короткую, в несколько тактов, прерывистую сухую дробь.
В этих звуках Виктору Дмитриевичу послышался напряженный тяжелый ритм предгрозовых аккордов. Вот так, надвигающейся грозой должна бы, наверно, начинаться симфония. Когда-то он мечтал написать симфонию о счастливом человеке. Но теперь может написать только о человеке, трудно идущем по жизни…
Буфетчица выжидательно остановилась около его столика. Поняв, в чем дело, он рассчитался, не веря ни себе, ни тому, что сидит в буфете. Он уже отвык от пивнушек и испытывал сейчас неловкость.
По крышам, по стеклам, по тротуарам ударил шумный грозовой ливень. Сквозь косую дрожащую завесу воды за помутневшим окном было видно, как, укрывшись розовыми и голубыми прозрачными плащами, раскрыв зонтики и перепрыгивая через лужицы, бегут по улице люди. Вбегавшие в буфет мужчины отряхивались, топчась на сырых опилках у порога. Опускали воротники плащей и пиджаков. Снимали потемневшие от воды шляпы и кепки.
В буфете стало совсем темно и от этого еще более душно и дымно. Влажная липкая духота обволакивала все тело, расслабляла мышцы, желания, чувства. Кружащий голову винный и табачный угар путал и притуплял мысли, отнимал волю.
