В лесу можно было спокойно и вволю подумать обо всем. Ничто не мешало. Только иногда – от излишней ли тяжести, или от невидимого движения воздуха в вершинах – спадет с высокой сосны слой снега и засыплет шапку, плечи, запорошит глаза холодной белой пылью.
Славинский надумал после окончания отпуска уйти из больницы. Куда? Куда-нибудь дадут назначение. Все равно, если даже и в отъезд. Жена – человек покладистый, согласится. Зачем уезжать?.. А разве он может остаться? Разве может встретить Галю или Ксению Федоровну? Она благодарила его тогда в горячке. Теперь – будет проклинать…
В воскресенье Петр Афанасьевич прогулял в лесу целый день, не ходил даже обедать. На обратном пути его встретила бежавшая на почту сестра и сообщила, что час назад к нему приехал гость.
В маленькой гостиной, уронив голову на грудь, вытянув ноги и сложив на коленях красные руки, державшие шапку, дремал Мещеряков. Он был одет в коричневый лыжный костюм и грубые ботинки на толстой подошве. Около ног валялись выпавшие из рук сырые варежки. Волосы его спутались, обветренное лицо выражало счастливейший покой. Во сне он ритмично отдувался выпяченными губами, а косматые брови его шевелились. Но дремал он чутко, – заслышав шаги Славинского, легко открыл глаза.
– Появился, беглец! – Алексей Тихонович встал, поднял варежки, протянул Славинскому руку. – Гостей принимаешь?
– Пойдем в комнату, – пригласил Петр Афанасьевич. – Мой сосед уехал в город, можно посидеть там… Ты на лыжах?
– До Солнечной поездом, а оттуда – на лыжах. – Алексей Тихонович вошел вслед за Славинским в его комнату, потрогал рукой теплую батарею, положил на нее варежки. – Петр, ты можешь накормить меня чем-нибудь? Ну чего стоишь? Ступай на кухню, скажи, что к тебе пришел друг, чемпион мира по лыжам. И если, мол, вы срочно не накормите его, он возьмет и нарочно умрет здесь… Хочешь, лягу сейчас посреди комнаты и начну умирать? А похороны – за счет повара… Все тебя учить надо. Иди, иди!
Пожав плечами, Петр Афанасьевич послушно сходил на кухню, принес холодного мяса, хлеба, термос с чаем. Мещеряков расстелил на столе газету, с аппетитом принялся есть.
– Мяса я тебе, конечно, не дам. Тебя еще накормят ужином. А чай давай пить вместе, – предложил он. – Шоколад я съел по дороге. Не жадничай, доставай конфеты.
Достав конфеты и сев за стол, Петр Афанасьевич налил себе и Мещерякову чаю. Потом отломил большой кусок черного хлеба, круто посолил его. Почувствовав после долгой прогулки голод, он стал есть с не меньшей жадностью, чем Мещеряков. Алексей Тихонович засмеялся, подсунул ему кусок мяса. Несколько минут оба жевали молча, с улыбкой посматривая друг на друга.
Петру Афанасьевичу припомнились такие же вот студенческие ужины, и пахнуло на душу чем-то забытым и хорошим. Захотелось и поговорить с другом по-прежнему, по-студенчески – откровенно, горячо, честно. Но сдерживало чувство своей виновности, преувеличенное до чудовищных размеров – до того, что вся его жизнь представлялась Петру Афанасьевичу состоящей из одних лишь ошибок. Это чувство было так сильно, что он даже спросил себя: «Что же теперь делать?»
– Ты когда свою зимовку закрывать собираешься? – полюбопытствовал Алексей Тихонович, вытирая блестевшие от жира губы сначала оторванным уголком газеты, а затем платком.
– До конца путевки еще больше двух недель, – уклончиво ответил Славинский, не совсем понимая, чего хочет Мещеряков.
– Ну, а из больницы ты уже надумал уходить? – опять спросил Мещеряков. – Вижу, что надумал.
– Ты и пришел затем, чтобы узнать это? – Славинский прищурил глаза и заморгал. Отвратительно чувствуя себя, будто пойманный на месте преступления, он заторопился погасить промелькнувший в глазах острый огонек. Вместо того чтобы говорить с другом по-дружески, он ответил ему колким вопросом, и тотчас, спохватившись, пожалел об этом.
Алексей Тихонович отставил стакан с чаем.
– Пусть остынет… Нет, Петр, не только за этим я пришел.
– Опять ругаться?
– Как поймешь… точнее, как мужества у тебя хватит понять. Ты сейчас трус, Петр. Испугался! Поэтому ты так срочно и в отпуск ушел… Могу в гадалки поступать? Пиши рекомендацию. Пиши!
– Моей вины в этом случае нет. Я все сделал добросовестно. – Славинский поправил очки и обругал себя за это ненужно выскочившее слово, ставшее теперь ему самому ненавистным. Алексей сказал то, в чем он боялся признаться себе, решая уйти из больницы. Но самолюбие, глупое самолюбие – ну что ты будешь делать с ним! – не позволяло ему признать правоту друга.
– Убирайся со своей добросовестностью! – рассердился Мещеряков. – Вот из-за этой-то самой добросовестности, за которую легко прятаться, ты потерял главное. Ты думал лишь о том, что твой труд значит только для тебя лично, и не задумывался – а что он должен значить для других, для всех?..
