Петр Афанасьевич скатал хлебный шарик, примял его ладонью, расплющил и посмотрел на Мещерякова: он выглядел сейчас точно так, как на студенческой фотографии, – там он тоже в лыжном костюме. Вот таким же, как теперь, запальчивым, непримиримым тоном Алексей говорил на студенческих собраниях, умея как-то не очень сильным своим голосом перекрывать шум целой аудитории.
Сняв очки, Славинский подышал на стекла, протер их. Согнул и разогнул дужки.
– Если бы не случай с Черновым, ты не сказал бы мне этого?
Алексей Тихонович отхлебнул глоток остывшего чая и опять отставил стакан.
– Об этом же самом я говорил тебе и после первой выписки Новикова… Если и не Чернов, так случилось бы что-нибудь другое. Обязательно случилось бы! Не могло не быть у тебя несчастья. К этому ты шел. Пусть не сейчас, позже, но все равно тебе пришлось бы вот так же перестрадать и задуматься о себе. Ты не бойся выслушать правду. Сначала будет тяжело. И утешать тебя – не приду. А вот потом… честное слово, потом тебе станет легче и жить и работать. Ты сейчас как потерянный. Посмотри на себя… А вот тогда – ты найдешь то, что потерял.
Славинский тоже отставил чай и поднялся.
– Но это я могу найти и в другом месте. Так? А здесь… Из больницы я все-таки уйду.
Мещеряков надел шапку, снял с батареи и натянул слегка просохшие варежки.
– Скажи повару спасибо. Он спас от голодной смерти чемпиона мира по лыжам… Да, и еще непременно скажи ему, что ты – самолюбивый дурак и боишься слушать правду. И терпеливо послушай, что он ответит тебе на это… Будь здоров. Я поехал…
Явившись к главному врачу доложить о сдаче дежурства, Мещеряков застал там Славянского с какой-то бумагой в руках.
Ожидая, пока Марина Ивановна подпишет почту – подписывала она всегда очень медленно, водя над строчками пером и вчитываясь в каждое слово, – Мещеряков посмотрел на Петра Афанасьевича.
Они стояли около стола, друг против друга, оба опираясь на спинки кресел.
На молчаливый, но совершенно понятный вопрос Мещерякова: «Так что же, ты окончательно решил?» – Славинский не ответил. Как можно тише, стараясь не мешать Марине Ивановне, Алексей Тихонович сказал ему:
– Перед отъездом в отпуск ты просил узнать о помощи семье Чернова. Все, что можно, фабричный комитет сделал. И купили Гале зимнее пальто. – Он достал из внутреннего кармана пиджака пакет, протянул его Славянскому. – Ксения Федоровна передала.
Петр Афанасьевич ни о чем не просил Мещерякова, и сейчас был удивлен его сообщением.
«А сам я не сообразил сделать этого, хотя и переживал за Ксению Федоровну, – подумал он. Ему хотелось рассердиться на Мещерякова, – вмешивается, когда его не просят. Но рассердиться не мог. – Почему Алексей всегда очень точно знает, что практически надо делать в трудные минуты и делает это?»
Петр Афанасьевич догадался, что в толстом пакете – деньги, опущенные им в почтовый ящик. Вместе с пакетом Мещеряков передал ему записку. Принимая пакет и записку, Славинский выпустил бумажку, которую держал в руке. Нагибаясь за ней, Алексей Тихонович успел прочесть несколько слов. Догадка его подтвердилась: «Прошу освободить меня от работы…» Петр Афанасьевич тем временем развернул и прочел записку:
«Дорогой доктор Славинский! Большое спасибо, что вы прислали заменяющего вас, пока вы в отпуску, доктора Мещерякова. По вашему указанию он очень помог мне в эти тяжелые дни. Дрова нам привезли на всю зиму. Не беспокойтесь. Все наладится. Аркадий-маленький просит прощения, что нагрубил, когда вы приходили. Еще раз спасибо за вашу чуткость, за все, за все!»
Сняв очки, Славинский сунул их в карман, потом вытащил и снова надел. Алексей Тихонович обернулся к нему:
– Позавчера звонили из института. На следующей неделе они будут приготовлять тиурам, просили приехать. Я сказал, что ты обязательно приедешь. Не боишься работы с тиурамом? В отделении уже начали готовить специальную палату…
Подписав документы, Марина Ивановна аккуратно сложила их стопкой, прижала прессом и обратилась одновременно к Славинскому и Мещерякову:
– Ну, друзья мои верные, что у вас?
– Я подожду, – первым ответил Славинский, отходя в сторону.
Доложив о сдаче дежурства, Мещеряков сообщил, что новый дежурный находится в приемном покое, – полчаса назад привезли трудного больного и нельзя задерживать прием.
Петр Афанасьевич умышленно приехал до начала рабочего дня, чтобы застать Марину Ивановну одну. В такой спокойной обстановке удобнее всего будет вести разговор об увольнении. Это не удалось: следом за ним пришел Мещеряков.
«Алексей доложит о дежурстве и сразу уйдет», – рассчитывал Петр Афанасьевич. Но ему пришлось ожидать еще минут пятнадцать, пока Алексей Тихонович вел с Мариной Ивановной разговор о водопроводных трубах для нового архива. «Вот же неугомонный человек, – подумал о нем Славинский, но не насмешливо, а даже одобрительно. – Такие люди просто, наверно, и не умеют быть несчастливыми».
Добившись от Марины Ивановны, что она сегодня же решит вопрос о трубах, Мещеряков ушел, не подавая Славинскому руки:
