«И, наверно, именно потому, что жизнь становится все шире и интереснее, – думал он, – в ней нужны не только краснодеревцы, строители и полярники, но и такие люди, как Мещеряков, – они борются с тем, что мешает этой жизни».
И он вспомнил прочитанные недавно слова Гете:
«Человечество могло бы достигнуть невероятных успехов, если бы оно было более трезвым…»
Утром Виктора Дмитриевича срочно вызвали в пятое отделение – исправить жалюзи отопительных решеток.
Проходя через посетительскую комнату, он увидел заплаканную жену Чернова. Около нее стоял Славянский. Ксения Федоровна подняла на врача опустошенные горем глаза, и Виктор Дмитриевич, всмотревшись в них, понял все, что случилось.
– Вчера похоронили… – дрожащим, срывающимся в крик голосом проговорила Ксения Федоровна. – У меня осталось пятеро детей… На работе просят справку, что муж лежал в больнице…
Виктор Дмитриевич никак не находил ручку на двери, словно не видел ее… Неужели Аркадий умер?
Выходя, он услышал, как Славинский сказал Ксении Федоровне:
– Вам тяжело. Но что ж теперь поделаешь? Мужайтесь. Я предупреждал…
Ксения Федоровна кивала головой – да, да, да…
– Справки психиатрической больницы запрещено выдавать на руки, – продолжал Славинский. – Но у вас такой случай… Зайдите, пожалуйста, завтра…
Проводив Ксению Федоровну, Петр Афанасьевич вернулся в отделение. В зале его остановил Мещеряков:
– Зачем приходила жена Чернова?
– Естественный конец, которого надо было ожидать. Умер в запое, – ответил он, не узнавая осевшего своего голоса, будто эти слова произнес не он, а кто-то другой.
– Ты так спокойно говоришь об этом?
– Неужели я должен оплакивать смерть каждого алкоголика? – Петру Афанасьевичу показалось, что он сказал это не столько для Мещерякова, сколько для собственного успокоения, хотя и не видел причины волноваться: «Ничего, собственно, не случилось. Я здесь ни при чем… Алексей, правда, был против выписки Чернова… Если бы было самоубийство…»
– Врешь! Ты все врешь сейчас, Петр! Или ненужно храбришься, или еще не понимаешь… Ну зачем ты так? Это был твой больной…
Петр Афанасьевич отступил на шаг, точно испугавшись прямого взгляда из-под сдвинутых бровей Мещерякова.
– Не могу волноваться… у меня же рыбья кровь. – Играя пальцами в оттянутых книзу карманах халата, Славинский ушел в ординаторскую.
В ординаторской была только Беликова. Петр Афанасьевич обрадовался, что здесь никого больше нет. Хорошо бы побыть одному.
Он подошел к своему столу, думая заняться какой-нибудь работой. Неловко двинув локтем, свалил со стола пластмассовую черную коробку с прибором Рива-Рочи для измерения давления крови. С сухим треском прибор разбился.
Прикоснувшись рукой к щекам, Петр Афанасьевич почувствовал, что они горят.
Прекратив просматривать рентгеновские снимки, Беликова сочувственно спросила:
– Что с вами?
Вопрос не сразу дошел до его сознания. Через несколько минут он спохватился, – к нему, кажется, обращались.
– Что, что?.. Сегодня – кружок иностранного языка. Передайте товарищам, чтобы не ожидали меня… Я поеду в институт. Надо узнать насчет тиурама. – Поехать в институт он решил лишь сейчас. Не хотелось больше встречаться сегодня с Мещеряковым.
Снимая халат, Петр Афанасьевич оборвал пуговицу. Все делалось не так, как надо, падало, отрывалось…
Серо-черное небо давило на крыши, на людей, и казалось, что от этой тяжести внутри все сжимается, и потому – трудно дышать.
Дойдя уже до трамвайной остановки, Славинский вдруг повернулся и быстро пошел обратно в больницу.
В медицинской канцелярии он попросил немедленно достать ему все истории болезни Чернова. Не раздеваясь он сел в пустом в этот час конференц-зале и принялся листать их…
Все было сделано правильно и добросовестно. Верно, что последний раз Чернову нельзя было назначать апоморфин, – слишком сильными оказались противопоказания со стороны сердца. Вот есть и заключение терапевта. Очень хорошо, что оно есть и что апоморфин не проводился… А вот и запись о предупреждении жены Чернова: очередной запой мужа может кончиться для него смертью…
Прямой своей вины как врача Петр Афанасьевич ни в чем не находил. Нехорошо только, что он попросил жену Чернова приехать завтра. Справку можно было оформить и сегодня.
Петр Афанасьевич сдал истории болезни, оформил в канцелярии справку. По дороге он решил, что не стоило брать справку, – все равно пролежит в портфеле до завтра.
Он вошел в трамвай, сел около окна. Прикрыв глаза, принудил себя – хоть этого и не хотелось – думать о предстоящем разговоре в институте, о последней статье московского профессора Савчука, в которой он предлагает свою, уже опробованную на практике, схему лечения тиурамом. Постепенно Петр Афанасьевич занял себя этими мыслями и очнулся, когда кондуктор объявила следующую остановку:
– Площадь Труда.
Славинский вышел… Почему он приехал на площадь Труда?.. Неподалеку отсюда живет Чернов. Нет, не живет, а жил… Петр Афанасьевич понял, что он ехал вовсе не в институт, а именно сюда. Но зачем? Привезти справку?..
