– У него мать сидит голодная, а он – пропивает все, – доказывал Петр Афанасьевич председателю фабкома. – Пусть на вашей фабрике, как вы говорите, таких, как Норкин, всего трое или четверо. Но нельзя допускать даже и отдельных случаев. Это же подрастающее поколение. А алкоголизм – начало морального разложения.
– Ну, это уж вы, извините, далеко хватили, – перебил его председатель фабкома.
Петр Афанасьевич снял очки, сердито постучал оправой по столу:
– Ничуть не далеко. Вы знаете, что во время войны предатели были как раз из числа морально разложившихся людей?.. Стоит подумать над этим…
Председатель фабкома сложил руки на животе и, тяжело шевеля лоснящимися щеками, шумно вздохнул:
– Все дело в том, что у Норкина энтузиазма нет. Я вот тоже был когда-то комсомольцем. В наше время молодежь горела… Магнитка, Днепрогэс, Комсомольск…
– Ведь вас тогда увлекали за собою старые коммунисты, – запальчиво проговорил Славинский. – Они и руководили вами. А сейчас – вы должны увлекать молодежь…
– Где тот энтузиазм молодежи, который был в гражданскую войну, в годы первых пятилеток? – произнес председатель фабкома, и сделал паузу. – Скажете – целина? Но это еще не все. Скажете – гиганты на Волге? И это – не все. А у нас, здесь?.. Вот Норкин стоит за станком и пуговицы, простите, подштанниковые штампует. Ну?..
– Так вот и плохо, – горячо сказал Славинский, – что вы только рассуждаете, и притом неправильно, а не боретесь за молодежь. Чтобы вырастить новое поколение, надо бороться за него…
Опеки над Норкиным Петр Афанасьевич все-таки добился.
Норкин признался ему:
– Скучно работать мне, товарищ доктор, да и заработок… Я у них уже второй год прошусь на курсы токарей, а они меня на бабский станок поставили. Такой станок любая девчонка может лучше меня обслуживать. Лучше, потому что будет работать с интересом. А у меня – интерес к металлу. И нам на фабрике нужны ведь свои токари. Сколько раз объявления по радио давали!
Петр Афанасьевич настоял на устройстве Норкина на курсы токарей. Это была его первая маленькая победа, которой он про себя очень гордился.
Задумываясь над новыми возможными формами организации массового лечения алкоголиков и о мерах профилактики, Петр Афанасьевич вспоминал слова Мещерякова о людях отраженного света. Да, есть, конечно, огромное счастье в том, чтобы светить не отраженным светом, а своим огоньком, и делать, пусть даже очень маленькое, но свое – полезное дело.
Местком дал Леле путевку в дом отдыха в Сухуми. Она писала, что здесь зацвели белые розы и зреют лимоны и апельсины. Деревья стоят нарядные, будто унизанные гирляндами желтых и оранжевых праздничных фонарей, светящихся сквозь блестящую, тугую листву.
Виктор Дмитриевич, возвращаясь с почтамта, долго стоял на набережной около Медного всадника. Смотрел на отяжелевшую, без волн, почти черную, как тучи, Неву. Несколько раз перечитывал Лелино письмо. И ему начинало казаться, что легкий снег, кружащий над головой, пахнет бодрящей свежестью. И то ли от Лелиного письма, в котором она не столько рассказывала о юге, сколько заботливо расспрашивала Виктора Дмитриевича о его делах, то ли вообще, как часто бывает от первого снега, – настроение его все время поднималось.
Вернувшись к себе, он ответил Леле словами Бетховена: «Почему я пишу? То, что у меня на сердце, должно найти себе выход. Вот поэтому-то я и пишу».
Все последнее время он много писал, не задумываясь, а надо ли ему сейчас это. Не рано ли еще? Но он уже не мог не писать. Его не тревожило, что он работал, не сидя за инструментом. Не только любимый Бетховен, но и многие великие мастера учили, что писать без фортепьяно даже необходимо. Иногда только он спрашивал себя: «По силам ли мне начинать эту музыку о человеке, трудно идущем по жизни?»
Еще никогда, пожалуй, Виктор Дмитриевич не чувствовал такого вкуса к жизни, как сейчас. Еще никогда не ощущал себя таким сильным. Силой наполняло его все, что окружало, – первый снег в Ленинграде и цветение белых роз в Сухуми, Леля и Мещеряков, счастливое сознание собственной устойчивости, и какой-то новый размах всей жизни вокруг, и вера в будущее.
Прежде он всегда считал, что писать, творить можно, лишь отдаваясь этому целиком. Он не представлял, как мог Бородин сочетать работу в химической лаборатории и профессорскую деятельность в Медико-хирургической академии с музыкальным творчеством. Ведь это поистине – несовместимо! Открытие новой – изокаприновой – кислоты и Богатырская симфония! Первая разработка реакции конденсации органических соединений и романс «Для берегов отчизны дальной». Опыты по получению бромозамещенных производных органических кислот и «Князь Игорь»!
Все это было непонятно Виктору Дмитриевичу раньше. Понял он это лишь сейчас, чувствуя, что грязная, суматошная работа больничного слесаря не мешает ему писать. Самое близкое общение с людьми до краев насыщало его жизнью. Придет, конечно, время, когда можно будет и целиком отдаться только творчеству. Но сейчас надо сочетать его с работой в больнице. Надо, чтобы стать человеком.
