Виктор Дмитриевич жадно впитывал в себя эту радость. Он не видел ничего по отдельности. Но в то же время видел все. Не слышал отдельного глухого шороха в вершинах или протяжного зова друзей, не чувствовал порознь ветра или солнца, но чувствовал все. Сразу все. Всю жизнь – с лесом, ветром, солнцем, друзьями…
Могучее чувство! Его можно передать лишь в музыке. Это – бодрящая усталость всласть потрудившихся мышц. Сильный и здоровый поток, отдающийся взволнованным, ритмичным гулом в висках. Это – биение самой крови в жилах, сама жизнь!..
Возвратившись из лесу, Виктор Дмитриевич сейчас же сел за работу. Снова – и теперь еще сильнее – переживая утреннюю радость, захваченный светлым потоком рождавшейся в нем музыки, он не отрываясь просидел за работой до самого обеда.
После обеда неожиданно приехал Вадим – привез скрипку, ноты и ордена. Он даже не разделся, не присел. Уходя, сдержанно сказал:
– Несколько часов назад Асю отправили в больницу. – Он назвал больницу. – Очень плохо с сердцем…
Проводив друга, Виктор Дмитриевич открыл футляр скрипки, бережно стер оставшуюся с давних времен канифольную пыль на деке, под струнами. Боязливо положил ладонь на струны. И тотчас, как от ожога, вздрогнув, – отнял ее. Струны тоже вздрогнули. Прозвучали затаенно-глухими и далекими звуками, – такими далекими, что занялось сердце. И мысли, вслед за ними, прозвучали издалека-издалека, будоража память, поднимая забытый стыд…
Он потрогал ордена… Принимая вот этот орден Отечественной войны, он громко выкрикнул: «Служу Советскому Союзу!» А потом… Бесплодно прожитые годы. Бедность жизни. Бедность мыслей и чувств. Отречение от всех своих идеалов и мечтаний… Водка делает человека эгоистом: жизнь только для себя – бесцельная для ума и пустая для сердца жизнь… Ледяная пустыня бесприютных зимних ночей. Унижения, горечь и стыд, истощенное сердце. И он еще смел обижаться, что не верят в него люди, не верит Ася…
И только сейчас в его сознание полностью, с неумолимой пугающей силой до конца проникла мысль, что ведь Ася тяжело больна. И неужели так серьезно, что даже решила прислать ему все?..
Виктор Дмитриевич захлопнул футляр, поспешно оделся, закрыл мастерскую и сдал сторожу ключи.
В больницу он приехал, когда впуск посетителей был прекращен.
Он растерянно брел по улицам. Солнце садилось за крыши дальних домов. Яркие отблески еще розовели на нижних кромках неподвижных над Невой облаков – клочковатых, как густая, нерасщипанная пряжа. Но, несмотря на эти прозрачные трепетные отсветы, удивительно долго державшиеся в темнеющем небе, в городе как-то сразу наступили сумерки. Снег под ногами заскрипел сильней. Вместе с сумерками стало еще тревожнее на душе.
Вскоре совсем стемнело. Виктор Дмитриевич не заметил, как вновь очутился около больницы. Понимая бессмысленность своих просьб, он все же опять начал упрашивать, но его не пустили, как и в первый раз.
Он бродил вокруг больницы часов до одиннадцати. От нервного озноба начинало сводить челюсти. Судорожно сжимались и разжимались пальцы. Нестройные, бессвязные, обостренные мысли – метались.
Не в силах справиться с нарастающей тревогой, он снова вернулся к проходной. Действуя с бессознательной напористостью – просьбами и уговорами, – опять принялся убеждать вахтера позвонить в отделение… Быстрей, ну быстрей же!..
Вахтер – старый, сгорбленный человек с черными, как у шахтера, порами на скуластом лице, – закончив свой ужин, лениво подвинул телефон и позвонил дежурному по отделению, где лежала Ася.
Вцепившись руками в барьер, Виктор Дмитриевич резко подался вперед… Что?.. Что?..
Слизывая беловатым кончиком языка оставшиеся на губах крошки, вахтер сообщил:
– Состояние ее, н-да… значит, тяжелое, говорят… Успокоились, гражданин, теперь?
– Так надо же что-то делать! – едва не теряя силы, закричал Виктор Дмитриевич.
– А что надо, там все и сделают, – с прежним спокойствием ответил вахтер, вытирая скатанным в комок куском марли сначала рот, а потом стол, залитый чаем и чернилами.
Добежав до ближайшего автомата, Виктор Дмитриевич позвонил к себе в больницу и вызвал Марину Ивановну, даже не зная еще толком, о чем он будет просить. Но ее не оказалось ни дома, ни в конторе, ни в приемном покое.
Мучаясь от неудачи и своего бессилия помочь Асе, он возвратился к вахтеру. Потребовал, чтобы тот еще раз поговорил с дежурным по отделению.
– И ничего они больше не скажут, – широко и сытно позевывая, произнес вахтер. – И звонками мешать им нельзя. – Он вынул из стола очки со сломанным переносьем, обмотанным лентой пластыря. Подышав на стекла, протер их и с благоговейным видом, словно садился за библию, принялся читать потрепанную книгу «Великие авантюристы прошлых веков».
– Но как же? – с отчаянием, почти даже с исступлением снова заговорил Виктор Дмитриевич. Он готов был вырвать книгу из рук этого упрямого, противного старика. – Я должен быть около нее. Понимаете, должен!
