За этот короткий разговор Виктор Дмитриевич пережил столько, что долго не мот успокоиться. Ему было досадно не за одного себя. Аверин подорвал веру в остальных больных, которым теперь назначат более строгий режим. Ведь все складывалось так хорошо. Алексей Тихонович разрешил, чтобы Аверин выполнил попутно несколько личных заказов сестрам и санитаркам и подработал себе хоть на какую-нибудь одежонку. Виктор Дмитриевич пожалел, что доверился Аверину. Надо было самому произвести расчеты за выполненные заказы и отдать деньги Мещерякову.
После ухода Новикова Марина Ивановна и Мещеряков остались вдвоем.
– И все-таки я думаю, что опыт широкого использования алкоголиков на работах удался, – сказал Мещеряков. – Идея не опорочена. Аверин – частный случай. В бригаде – одиннадцать человек, кроме него.
– За ошибку с Авериным я вам поставлю на вид в приказе… А вот как быть с Новиковым? – Марина Ивановна поправила пальцами выбившиеся из-за ушей волосы, сняла очки. – Новиков, Новиков, Новиков… Я слышала, как он играл отдельные куски из того, что пишет. Я не профессиональный ценитель, но мне кажется, что это – талантливо.
– Может быть, достаточно сегодняшнего разговора с ним? – спросил Алексей Тихонович.
Марина Ивановна улыбнулась:
– Самый легкий путь. Уточните все обстоятельства и напишите проект приказа. Выясните, каким путем Аверин достал водку. Я знаю, что Новиков очень дорог вам… Мне тоже… Поэтому за плохой контроль над работающими больными объявить Новикову выговор…
Приказ с выговором Новикову был вывешен накануне приезда Лели.
У Виктора Дмитриевича уже лежала в кармане телеграмма из Сухуми. Леля приезжала на несколько дней раньше срока.
«Как отнесется Леля к выговору? – думал он. – Как объяснить ей? Только – все честно».
Ему даже не хотелось ехать на вокзал. Им овладела тоска, какой он уже давно не испытывал. Еще бы! Мечтал о благодарности, а получил – взыскание. Хорошее начало, нечего сказать!..
Но на вокзал он все-таки поехал. На мгновение позабыв о своих неприятностях, он весь отдался радости встречи. Леля не поправилась, а похудела.
– Это оттого, что я там на двадцать километров вокруг излазила все, – смеялась она. – Я же первый раз была в тех краях. И, знаешь, все время жалела, что одна. В такие места обязательно вдвоем надо ездить. А то не с кем и поделиться радостью… Но последнюю неделю заскучала. Увидела в газете фотографию «Отделка станции „Нарвская”» – и сразу заскучала… по тете Фене… по всем и по всему… по Неве и даже – по снегу…
Заметив, что Виктор Дмитриевич чем-то встревожен, она спросила:
– Что-нибудь случилось?
Он обо всем рассказал. Леля взяла его под руку, задумалась. В воротах, когда сквозь толпу приехавших они пробирались на площадь, она вдруг остановилась и засмеялась:
– Странный ты человек! Надо радоваться тому, что произошло, а ты – загоревал. Знаешь, почему тебе выговор объявили? Чтобы ты чувствовал себя совсем, совсем человеком. С тебя спрашивают так же, как с любого работника больницы, без всяких скидок. А взыскание можно будет снять добросовестной работой… Теперь я понимаю, почему Марина Ивановна телеграммой отозвала меня раньше срока. Мне же еще четыре дня можно было отдыхать…
Почти то же сказал Виктору Дмитриевичу и Вадим Аносов:
– Поздравляю! – он протянул ему руку. – Вот теперь считай, что ты совсем твердо стал на ноги.
И Виктор Дмитриевич вдруг почувствовал, что его уныние сменяется радостью, – ведь это же в самом деле здорово! Не делают никаких скидок. Спрашивают, как со всех. Теперь-то все зависит только от него самого!..
Работы в архиве были закончены. Специальная комиссия приняла их с хорошей оценкой. Старый архивариус вместе со своими помощницами перевез все документы в новое – просторное и светлое – помещение, где оставался еще зал для будущего музея.
Использование на устройстве нового архива бригады больных алкоголиков, из которых сорвался один только Аверин, да и то лишь из-за недостаточного надзора, дало Алексею Тихоновичу еще одно доказательство практической возможности организации трудовой больницы-колонии.
Считая, что теперь Новиков уже действительно твердо стал на ноги, Алексей Тихонович все-таки продолжал пристально наблюдать за ним.
Виктор Дмитриевич так обрадовался возвращению Лели, что без споров подчинялся ей, как только она предлагала ему поехать куда-нибудь в воскресенье, или звала в театр, на концерт. Он бросал все и шел, – только бы побыть вместе с ней. Он уже купил себе хороший костюм и не стеснялся теперь нигде показываться.
В один из вечеров они пошли на концерт в Дом культуры.
Справа от Виктора Дмитриевича, широко расставив локти и вытянув ноги в рыжих туфлях на толстой резиновой подошве, развалился парень с бритыми и подкрашенными бровями. На нем были узенькие зеленые брючки и желтый, будто засиженный мухами пиджак, в черную – пупырышками – крапинку.
«Оделся как попугай, и думает, что он самый красивый», – неприязненно подумал Виктор Дмитриевич.
Глядя на сердитое выражение его лица, Леля посмеивалась. Она теперь любила, когда он немного сердился, – в нем начинала чувствоваться сила.
