Из-за стола вскочил худой, высокий, весь какой– то развинченный, лет за сорок человек с узким, нервным лицом, на котором бросался в глаза длинный и приплюснутый, будто перешибленный нос. Человек этот делал множество жестов и не мог и секунды посидеть или постоять без движений. Он то вытягивал руки вперед, точно ловя перед собой что-то невидимое, то вдруг взмахивал ими, как задиристый петух обтрепанными крыльями, то разводил их в стороны, словно хотел обнять что-то невероятно огромное.
– Скрипач, о котором я говорил тебе, – указывая на высокого худого человека, пояснил Брыкин. – Фатеев, Васька.
Фатеев бросился к Брыкину:
– Валет, Валетик, дай я убью тебя! Тебе при жизни памятник полагается! Поставить? – Обняв Валентина, скрипач поцеловал его с пьяным причмокиванием. К Виктору Дмитриевичу он сразу же бесцеремонно начал обращаться как к старому приятелю, тотчас затормошил его: – Вик Дмитрич! Вик Дмитрич! Я же знаю вас. Слышал в концерте. Собрат по искусству! – Язык его заплетался, в голосе слышалось угодливое заискивание. Фатеев погладил руки нового гостя, подняв глаза к небу, возвышенно сказал: – Эти ручки еще покажут себя. Они еще дадут такой концерт, что потрясет мир… Прикажите принести водки, и мы выпьем за ваш будущий мировой концерт!
Виктор Дмитриевич вспомнил этого человека в лицо, – Фатеев играл в ресторане «Универсаль», на Невском, и многие завсегдатаи хорошо знали его.
Распоряжался за столом хозяин дома – седой, благообразный, морщинистый, но еще крепкий старик с сухим голосом. Все обращались к нему не по имени и отчеству, а называли дядей Колей. А он в ответ не переставал улыбаться беззубым ртом. Говорил медленно, с расстановкой, будто осторожно выбирая слова. Ходил и двигался он тоже осторожно, как-то бочком, бочком, покряхтывая и чмокая губами.
Брыкин показал на вертлявого человека, с круглой ямочкой на подбородке, похожей на след от выдернутого из стенки гвоздя, и доверительно сообщил:
– Вот у кого доходное место. Он в буфете торгует, около автобусной остановки. Яша. Все пьяницы у него в долгу как в шелку.
Не успел еще Виктор Дмитриевич рассмотреть Яшу, как тот подсел к Брыкину и начал с ним шептаться, по-птичьему, без устали вертя маленькой головкой. Пришлось поневоле слушать их разговор: шепот пьяного – это крик трезвого.
Есть люди, которых не только никогда не называют по отчеству, но даже и не знают их отчества. К числу таких людей принадлежал, видно, и Яша. И в двенадцать, и в тридцать, и в пятьдесят лет, и сколько бы он ни жил – до самой смерти его будут называть только Яшей. И Яша бодрился, вертелся, будто стараясь оправдать то, что его называют как мальчишку. Оглянувшись, он дернул Валентина за рукав:
– Валет, нет у тебя знакомого дельца, чтобы выручил?
– Засыпался? – сочувственно спросил Брыкин.
– Поймали на недоливе, – подтвердил Яша. – В воскресенье было. Как раз такая хорошая торговля шла. Бац, налетел один из торготдела. От него откупился, сунул триста рублей. И успокоился. А через час нарвался на общественный контроль. Пришел какой-то работяга со «Скорохода». Акт. Совал тысячу. Не взял. Никак… Горю, Валет. Выручай по старой дружбе.
Валентин пообещал что-то устроить, предупредив, что это обойдется не меньше трех «кусков» – то есть трех тысяч рублей. Брыкин изъяснялся с Яшей на той смеси воровского и торгашеского жаргона, которая еще и сейчас господствует на толкучих рынках и в пивных среди пьяниц и спекулянтов.
С Виктора Дмитриевича, как с новичка в компании, потребовали «вступительный взнос». Он дал пятьдесят рублей, взятые у Аси на ноты, и на равных правах принял участие в попойке. Потом его попросили сыграть. Он играл на скрипке Фатеева и удивлялся, что дядя Коля так хорошо понимает музыку.
Спохватился он только к вечеру. Было невыносимо противно, что опять не сдержался, пропьянствовал весь день с какими-то духовными уродами, которых ничто в мире не интересует, кроме водки, денег и собственного брюха. Скорей, скорей отсюда! Надо было, конечно, поехать на открытие стадиона… Опять предстоит неприятный и трудный разговор с Асей.
Провожая его, дядя Коля усиленно приглашал:
– Ко мне – всегда пожалуйста…
Но Виктор Дмитриевич не собирался больше бывать в этом доме.
На работе Виктор Дмитриевич появлялся вовремя, но с нетерпением ожидал конца уроков. Работа стала для него утомительной и неприятной.
Ася не давала ему больше карманных денег. Он бегал по консерватории, одалживал у преподавателей, служащих и уборщиц по десятке и пятерке. В крайнем случае шел к знакомому буфетчику.
– Сегодня я в чистом тоне – без знаков…
Зная, что он аккуратно отдает деньги, буфетчик наливал ему. Наливал, даже если он предупреждал:
– Повесьте, дорогой, знак ферматы… на неопределенное время…
Это означало – задержанный долг будет возвращен с процентами.
