Вернувшись в парадное и юркнув на второй этаж, он увидел на площадке около дверей докторской квартиры взволнованную жену.
Сам еще ясно не сознавая, что хочет сделать, он взял жену за руку. Ася настолько растерялась, что даже не сразу поняла случившееся.
Необычно затянувшийся сеанс напугал ее. Неужели Виктору стало плохо? Она поднялась на площадку, но не позвонила к врачу, решила встретить мужа, помочь ему дойти до дому.
Поняв в чем дело, Ася высвободила руку, бегом спустилась по лестнице, не помня как вскочила в трамвай, и только уже дома дала волю слезам.
Домой Виктор не вернулся, заночевал у дяди Коли, запил у него.
В понедельник на работе он появился пьяным. Его предупредили, что отстранят от занятий.
Но и в следующие дни он уже не мог сдержаться. Как Вера Георгиевна и Силантьев ни хлопотали, Виктора Дмитриевича уволили из консерватории.
Впервые в жизни он со страхом подумал о будущем. На память тотчас пришла судьба Чернова.
Асе показалось, что теперь-то Виктор понял все. Увольнение с работы должно подействовать сильнее любого лечения.
Она ни словом, ни взглядом не выражала мужу ни своего сочувствия, ни сострадания. Пусть эта наука пойдет ему впрок. Пусть помучается, пока его вернут в консерваторию.
Не только вернуться в консерваторию, но даже устроиться в какой-нибудь оркестр оказалось не так– то просто. День за днем приходилось неустанно рыскать в поисках места.
Ночами уже чуть подмораживало, а днем шел дождь. Надо было мокнуть, бегать и бегать по городу…
В нескольких музыкальных школах, видимо уже кое-что прослышав о нем, Виктору Дмитриевичу вежливо отказали – мест нет: вот если бы до начала учебного года…
Приближался ноябрьский праздник. Не случись с ним беда, сейчас бы он готовился к праздничному концерту. Но теперь он бегал и бегал.
Вымокшие афиши, газеты, торопливые люди с зонтами и поднятыми воротниками, рассказы Аси о проектировании и строительстве нового города в задонских степях, сырой, предпразднично оживленный город – все это вдруг разом наталкивало Виктора Дмитриевича на тревожную мысль, что случилось значительно большее несчастье, чем просто увольнение: он оказался где-то в стороне от людей, от жизни. Общительному по натуре, ему было особенно тяжело, что он остался без друзей.
В театре музыкальной комедии, за его спиной директор громко сказал дирижеру:
– У нас и своих пьяниц хватает.
Виктор Дмитриевич не стал гадать: откуда так быстро узнали обо всем? Худая слава впереди человека бежит.
Безуспешно толкнувшись еще в несколько мест, он убедился в опасной правоте Асиных предсказаний. Вот так легко можно оказаться и за бортом жизни. И он с еще бóльшим упорством продолжал бегать под дождем, искать работу.
Наблюдая за мужем, Ася заметила матери:
– Можно, видно, держаться и не пить, если не распускать себя…
С большим трудом Виктор Дмитриевич устроился в оркестр радиокомитета. Самолюбие его возмущалось. Еще бы! Этот оркестр играл с ним, когда он выступал в концертах солистом. А теперь Виктор Дмитриевич сидел здесь за третьим пультом второй скрипки, рядом с мальчишкой, только что выскочившим из музыкального училища. Он сам удивлялся, как ему удалось подавить самолюбие. Наверно, лишь от сознания безвыходности своего положения.
Начав играть в оркестре, Виктор Дмитриевич старался заглушить привычную тягу к водке.
Проходя мимо буфетов и преодолевая желание нырнуть в заманчиво приоткрытую дверь, он держался вызывающе прямо, непреклонно отворачивал голову. Но потом безотчетно замедлял шаг и в замешательстве невольно оглядывался, жадно смотрел на выставленные в витринах бутылки. За широкими стеклами, бугристыми от водяных натеков, виднелись изломанные люди со стаканами и кружками. Во рту пересыхало от соблазна. Да еще и эта чертова невская сырость! Сами собой руки опускались в карманы, торопливо пересчитывали деньги. Но угроза снова быть выгнанным с работы – останавливала. Он прибавлял шагу и спешил домой.
Виктор Дмитриевич решил доказать себе, что он – сильнее привычки. Не поддаваться ей! Полное отрешение от соблазнов! Никаких встреч с Черновым! Он испытывал удовлетворение и даже гордость от своей стойкости.
Дома снова стал слышен его всегдашний довольный смех. Как жизненно необходимое, появилась потребность в творческой работе. Когда удавалось написать, Виктор Дмитриевич радовался, думал о будущем исполнении вещи, чувствовал себя снова приобщающимся к жизни, и поздним вечером, в приподнятом настроении, выходил во двор – послушать, как шуршат сухими листьями старые тополя.
