Передумывая всю свою жизнь с мужем, Ася спрашивала себя – не виновата ли она в чем-нибудь?.. С самого появления у Виктора опасной привычки надо было действовать решительнее. Оттого, что Виктор всегда чувствовал, что его жалеют, у него утвердилось мнение, что он безнаказанно может позволить себе все. Пока еще была у него воля, он мог бы удержаться вовремя. А сейчас Ася сомневалась, сможет ли он остановиться, даже если и очень захочет. Она верила ему, когда он искренне раскаивался в своем пьянстве, и, любя, жалела его. Но алкоголикам добрые слова жен не помогают. А как быть жестокой с человеком, которого любишь? Но и терпеть дальше – тоже нет сил. Надо взять себя в руки и предпринять что-то окончательное…
Ночью он ввалился домой приниженный, молчаливый и оборванный – в чужих разбитых ботинках, в грязном ватнике и замызганном бумажном костюмчике, купленном на смену, должно быть, у какого-то маляра: продранный на локтях, без единой пуговицы пиджак и короткие узкие брючишки были густо покрыты пятнами засохшей краски.
Швырнув ватник под кухонный стол, Виктор Дмитриевич попытался, не задерживаясь, пройти в спальню. Ася остановила его. Он покосился на жену, предчувствуя серьезную неприятность.
– Садись, – сдавленным от волнения голосом сказала Ася.
Он сел. Медленно закурил, молча и озабоченно соображая, с какой стороны ожидать беду.
– Сегодня приходила Мария Васильевна, просила свезти посылочку в Кисловодск, знакомым. – Ася выжидающе посмотрела на мужа: заговорит в нем совесть или нет? Но он с угрюмой враждебностью молчал. Глаза его настороженно следили за женой. – Ты брал у Марии Васильевны деньги?
– Какие деньги? – протянул он едва слышно.
Ася не сумела сдержать короткого тяжкого вздоха:
– До чего ты обнаглел, Виктор. Ты занял у Марии Васильевны четыреста рублей. Да еще от моего имени… Сколько можно отдавать твои водочные долги? Я уже снесла в ломбард почти все свои лучшие вещи. Завтра придется послать маму заложить мои золотые часы. Надо же возвратить деньги Марии Васильевне. На что ты рассчитывал, когда занимал?
– Ничего не помню. Я был очень пьян.
– И тебе не стыдно – ходить к людям, выманивать у них трудовые деньги на водку?
– Стыдно на хлеб просить… Не хотели – могли не давать. В карман к ним не лазил. Я брал, я и отдам. Заработаю!
Напускной грубостью он надеялся прекратить невыносимый для него разговор. Но Ася была намерена договорить все:
– Дальше так жить нельзя. Посмотри на себя. На кого ты сейчас похож? В тебе нет ничего человеческого. – Она говорила короткими, крепкими фразами. Он воспринимал их как удары, от которых нет никакой возможности увернуться. – Так что же ты собираешься делать? Поделись своими планами. Я, кажется, имею право знать. Может быть, сумею помочь тебе?
Он стукнул кулаком по столу:
– Хватит!
– Хватит, – согласно повторила Ася, вкладывая в это слово совсем иной, непонятный Виктору Дмитриевичу смысл.
– Мне надоело слушать нотации! – крикнул он и, теряя равновесие, наклонился к жене, дыша ей в лицо застаревшим перегаром.
Губы Аси брезгливо дрогнули. Она отстранилась от мужа, почувствовав в нем какую-то сосредоточенную, страшную злобу.
– Только, пожалуйста, не кричи. Маму разбудишь. Тебя никто не боится.
Совершенно бессильный перед гневным спокойствием жены, он сорвался. С нарастающим пьяным ожесточением стал выкрикивать злые и обидные слова. Сознавая, что поступает отвратительно, он не мог сдержаться. Крик стал слышен даже у соседей. В стену несколько раз постучали.
От напряжения он вспотел, на висках набухли серовато-синие жилы, волосы растрепались, красные веки часто и нервно мигали. Его испитый и истерзанный вид вызывал в Асе неодолимое отвращение. Ей хотелось перебороть в себе это чувство, но неотвязчивые мысли о загубленном будущем только усиливали отвращение и помимо воли рождали незнакомое до сих пор, непонятное для нее самой, холодное равнодушие к мужу.
Ася сидела наклонив голову. Лампочки высоко подвешенной люстры высвечивали ее пересеченный морщинами лоб, строгую прямую линию носа, сжатые губы и опирающийся на кулаки подбородок. Глаза ее были в глубокой тени. Виктор Дмитриевич не видел их, но все время ощущал на себе тяжелый взгляд.
Гнев Аси не гас сегодня так быстро, как всегда. Она не, могла говорить. Молчала и молчала. Но за ее молчанием теперь не угадывалось обычной, скрытой жалости к мужу. Она сидела молча, а он кричал и распалялся еще больше, и никак не мог унять себя. Он удивлялся, что жена не плачет. Ася угадала его мысль.
– Я даже плакать уже не могу. Все слезы выплакала за эти годы.,. Ты поймешь, Виктор. Но будет поздно.
Это неожиданно подействовало отрезвляюще. Он сразу же утих, обмяк и начал искать быстрого примирения.
– Прости меня. Это не я, это – водка, водка говорила, – твердил он, будто убеждая себя. Еще не понимая всего несчастья, а только угадывая его сердцем, он пытался отогнать дурные и печальные мысли. Надо сказать что-то хорошее, доброе, искреннее. Но таких слов не находилось. Он тер себе лоб и, запинаясь, повторял привычное: – Прости… прости…
