Ася не отвечала на его слова. Он был поражен ее небывалым, стойким сопротивлением. Не подпуская его близко к себе, она сказала:
– Пойми, что ни ненавидеть тебя, ни простить – я уже не могу. И в этом – самое страшное. У меня тут, – скрещенными ладонями она приложила руки к груди, – совсем пусто. Если еще и оставалось что-нибудь к тебе, так теперь ты сам все убил.
То, что до этой минуты он ясно видел вокруг себя, разом вдруг отодвинулось, ушло куда-то далеко, словно в непроницаемый серый туман. Ася не любит? Этого он никак не ожидал. О том, что она может разлюбить, он никогда даже не думал.
– Вымойся и ложись спать. – Она сказала это так холодно, что ему показалось, будто голос ее дошел до него из бесконечной дали. – Приду завтра с работы, тогда решим, что нам практически делать.
Он шагнул к ней, но Ася поднялась. От быстрого и резкого движения старенький домашний халатик нечаянно распахнулся на ее груди. Смущенно взглянув на мужа, как на совсем чужого человека, она старательно и стыдливо запахнула халат. Виктор Дмитриевич мучительно запомнил этот жест, обидно подчеркнувший отчужденность жены.
Он безропотно вымылся. Ася дала ему чистое белье и отправила спать, а сама осталась в большой комнате. Не раздеваясь легла поверх одеяла, рядом с матерью. Она долго лежала не шевелясь и не засыпая, – болело сердце.
Виктор Дмитриевич догадывался, что Ася не спит. Ему хотелось вскочить, пойти к жене и честно попросить прощения. Но, наперекор этому желанию, глупая хмельная обида поднимала злобу: «Можно выпросить прощение, но нельзя выпросить любви. Так зачем идти? Не любит – значит развод, значит тебя вышвыривают на улицу. Ах, на улицу?!»
Растравленная этой мыслью, злость росла и уже доставляла необъяснимое наслаждение. Ему вдруг захотелось чем-нибудь жестоко отомстить и жене и теще. Приподнявшись на локтях, он пробормотал сонным голосом:
– Я еще покажу вам!
Но как и за что «покажет» он Асе и Прасковье Степановне, он не знал. Он опустил голову на подушку, и сразу все закружилось. От этого непроходящего безостановочного кружения поднималась тошнота, больно ломило в висках.
Ему представлялось, что он не мог уснуть очень долго. Но заснул он почти тотчас, – через несколько минут в большую комнату донесся его громкий, всхлипывающий храп.
Проснулся он рано, на рассвете. Переживая случившееся вчера, беззвучно двигал пересохшими губами, со смиренной улыбкой произносил покаянные слова, как бы вымаливая у жены прощение. Стыдясь открыть глаза, выжидал, когда Ася уйдет на работу, а Прасковья Степановна – в ломбард.
Вяло, еле поднимая руки к лицу, он умылся и попробовал выйти на воздух. Дверь оказалась запертой на ключ. Мгновенно всколыхнулась вчерашняя нерастраченная злость.
В голове шумело, путались какие-то бестолковые мысли. Сдавливая ладонями виски, он ходил по комнатам, слегка покачиваясь и слабыми ногами цепляясь за стулья. С трудом повернув наклоненную голову и держась одной рукой за кран, чтобы не упасть, напился холодной воды. Это только сильнее разожгло жажду. Он знал лишь одно средство хотя бы временно избавиться от неистовой жажды и слабости: стакан водки и кружка пива. Но для этого надо выйти на улицу.
В открытую форточку тянуло теплом. Над рекой таяла туманно-розовая утренняя дымка. Глотая пересохшим горлом слюну, Виктор Дмитриевич тоскливо смотрел в окно. Желание опохмелиться стало уже просто нестерпимым. Он еще раз напрасно попробовал открыть дверь… А если и удастся как-нибудь выбраться? В кармане – копеечная мелочь.
Оглядываясь и с пугливым вниманием прислушиваясь, не возвращается ли Прасковья Степановна, – он полез в шкаф, достал и надел последние две пары хорошего белья.
Открывая шкаф, он заметил несколько Асиных платьев. Не отдавая себе отчета, что он делает, сорвал платья с вешалок, скомкал их вместе и принялся заворачивать, – тут же на полке оказались большие листы бумаги. Это были афиши его концертов, сохраненные Асей. Завертывая платья, он с перекошенным лицом, будто разряжая свое вчерашнее чувство неудовлетворенной мести, озлобленно шептал:
– Вот теперь я покажу вам! Зачем ожидать, пока вы решите. Не умру без вас. Конец – значит, конец!
Кое-как, лишь бы прикрыть платья, он быстро свернул пакет и тут же, впопыхах, уронил его. Суетливыми руками снова завернул и побежал к окну. Нетерпеливо, ломая ногти, открыл шпингалеты. Распахнул внутреннюю раму, с треском разорвав еще не отклеенные после зимы ленты пересохшей бумаги. Рванул вторую раму. Держа в руках сверток, влез на подоконник. Не глядя под ноги, спрыгнул прямо в кусты сирени. Испугавшись треска веток, на минуту присел. Потом поднялся, притворил снаружи окно и стремительно побежал прочь…
На толкучке он сейчас же разыскал Брыкина, попросил его продать Асины платья.
– Ладно, – согласился Валентин. – Толкнем платья – и сразу отрываемся отсюда. А то вдруг жинка твоя в милицию заявит…
Вечером, совсем захмелевший, щекоча ему ухо жесткой бородой, Брыкин шептал:
