На этот вопрос, с которым ложился и вставал, он не находил никакого ответа.
По соседству с Виктором Дмитриевичем в палате выздоравливающих лежал токарь Сестрорецкого завода Гуйда, втянувшийся в пьянство сравнительно недавно, смешливый человек со светлым чубиком над загорелым высоким лбом. Руки токаря были подвижны и гибки, как у хорошего музыканта. Они сначала привлекли внимание Виктора Дмитриевича.
Гуйду направила на лечение дирекция завода. Он стыдился своего пребывания в больнице, и Виктор Дмитриевич думал, что за смешливостью токарь скрывает стыд. Особенно он в этом уверился, когда Гуйда, забавно встряхивая коротким, рассыпающимся чубиком, рассказал, как с похмелья ходил на работу:
– От дома к заводу мне через лесок надо идти. Прогуляешь день, перепьешь, а потом на работу еле-еле, топ-топ. Солнце, деревья зеленые – прямо благодать. А тебе до того ж тошно! Да еще птицы проходу не дают. Только в лесок войдешь, кукушка-ябеда начинает считать, сколько ты выпил вчера: «Рюмочку ку-ку… еще одну ку-ку». Ну, весь лесной кагал и давай потешаться над тобой. Никакое начальство не сумеет отругать так. Сквозь землю провалился бы, не то что на солнце глядеть… Грач, окаянный,заберется повыше, чтоб камнем не достать его, и орет на весь свет: «Пррр-гул… пррр-гул». Лягушка из болотца выскочит, уставится очами, как у нашего табельщика, да как заладит в самое ухо: «Ква-с, ква-с пей… ква-с, ква-с пей». Цыкнешь на нее, умолкнет, сатана, а покоя все равно нет. Грач-срамник залетит наперед и намекает насчет похмелья: «Кр-ррр… кр-ррр… к-ррр-ужку пива и сто гррр-амм». А дятел вредный, как председатель завкома, перестучит всех и долбит: «Я тебе дам сто грамм!.. И-ди ра-бо-тать». Что ж поделаешь, иду. Сначала, ох, как тяжело! Разработаешься, вроде полегчает. А без опохмелки обошелся – стоп куролесить! Тут уж только на работу и нажимай… До работы я жадный. Раньше чуть не каждый месяц премии за рационализацию получал. Любил мозгами поворочать. А с этой водкой… В пятницу – маленькая суббота, в понедельник – маленькое воскресенье. А всю неделю, как на дрожжах, бродишь, квасишься, вроде бабкиного теста. – Гуйда потеребил пальцами чуб и, посмеиваясь, загадал загадку:
– Где человеку утонуть всего легче? – И сам ответил: – В стакане… По себе точно знаю… За последние полгода только и придумал одно-разъединственное приспособление, чтоб на своем станке чистый спирт отгонять от лака. Очень тонкое приспособление! Если б для дела, – директор непременно премию бы назначил. Он у нас охотник до нового. А за дурацкую выдумку – по загривку дали: выговор в приказе хлопнули и на месяц в подсобники перевели… Вот так-то и тонем, братцы…
Токарь уже заканчивал комбинированный курс лечения гипнозом и апоморфином у врача Мещерякова. Виктор Дмитриевич часто видел, как Мещеряков подолгу сидит с ним в общем зале, и они оживленно беседуют. Ко всем процедурам Гуйда относился с какой-то особой серьезностью и убеждал товарищей по палате:
– Не умеешь выпить, как все люди, только для веселья – совсем не пей. Вот выработают у нас отвращение к водке, так цепляться за него надо. Нельзя нам иначе… Ведь меня, по закону, полагалось бы уволить. А директор лечиться послал… Буду чувствовать, что не удержусь, сам пойду в диспансер. В нашем лечении все от нас зависит.
К Гуйде часто приезжали товарищи с завода. Виктор Дмитриевич завидовал ему и мрачно размышлял о предстоящей выписке. Попросить: пусть тоже проведут курс апоморфина?.. А зачем? Это таким, как Гуйда, есть смысл лечиться. У него семья, работа… А зачем лечиться, если нет у тебя будущего, если негде устроиться, негде даже приклонить голову на ночь? Зачем лечиться, если все равно потом будешь пить, как Аркадий.
На улице вьюжило, вертело. В окна будто пригоршнями бросали песок, – в палатах все время слышался царапающий шорох сухого снега по стеклам.
В такую погоду, глядя на бело-серую снежную муть, крутившуюся за окном, Виктор Дмитриевич вздрагивал как от озноба, словно уже брел в эту вьюгу по улице в своем рваном пальтишке. Чем ближе была выписка, тем тягостнее и тревожнее становилось на душе. Ну вот он выпишется. И что же дальше?..
Несколько раз он пытался поговорить со своим врачом, но, встречаясь с ним, сразу же трусливо отступал. С чего начнешь такой трудный разговор? Не поведет же тебя врач за ручку устраиваться на работу. Хватит уже того, что тебе вернули жизнь. Будь благодарен за это и сумей теперь сам правильно и умно распорядиться ею.
Он завидовал даже старику Кошелеву, привезенному в больницу в женской юбке. У старика хоть была своя комната, куда он мог вернуться.
Кошелев уже окреп, помогал санитаркам натирать полы, колол дрова для буфетной плиты, не давал прохода старшей сестре Анне Андреевне, выпрашивая какую-нибудь работу. Замечая уныние Виктора Дмитриевича, он неуверенно – сам еще не знал, в чем выпишется, – пробовал успокоить его:
