– Приходи, голуба, жить ко мне. Вдвоем будет лучше. А один – и от тоски другой раз, случается, запьешь… До больницы я уж давно сердечного слова не слыхал. Десять лет сына не видел, внуки без меня народились. Мне бы вот только надеть чего для начала, а там – по своему делу – зарабатываю я хорошо. Хочу обнахалиться, написать сыну. Как думаешь? Должен все ж прислать он хоть на какой-нибудь, хоть на самый-то плохенький костюмишко…
Но что рассчитывать на приглашение Кошелева? Пустое. Еще неизвестно, когда старика самого выпишут. На вопросы о выписке Алексей Тихонович Мещеряков, лечивший его, отвечал одно и то же:
– Не спешите…
По обязанности читая получаемую и отправляемую больными почту, Алексей Тихонович задержал письмо Кошелева к сыну, конструктору большого завода в Свердловске. Униженно старик просил перевести ему рублей четыреста «хоть на какой-нибудь костюмишко и старый ватник», а потом несколько месяцев совсем не высылать денег. Мещеряков не был уверен, что в первую же неделю после выписки старик не пропьет и этот костюм и снова не останется голым. Не в костюме его спасение.
Алексей Тихонович вложил письмо Кошелева в историю болезни, а его сыну – написал сам.
Старик ничего не знал об этом и считал дни, украдкой завертывая в бумажку горелые спички. Он первым бежал к Анне Андреевне, когда она приносила в отделение почту, и – с пустыми руками – отходил от нее последним. После этого он всегда забирался за бельевой ящик и, сидя там на корточках, курил папиросу за папиросой, пока санитарка не выгоняла его оттуда.
Ответа от сына не было. Каждый день старик пересчитывал утром спички. Он перестал утешать Виктора Дмитриевича и только удрученно твердил:
– Значит, голуба, раньше меня ты выпишешься…
За несколько дней до выписки Виктора Дмитриевича в больницу позвонил капитан Батурин:
– О выписке Новикова прошу поставить меня в известность.
– У нас не милиция, а больница, – постукивая ногтем по телефонному диску, сказал Славинский. – Если вам нужен Новиков, можете приехать и забрать его.
– Тогда скажите ему, чтобы после выписки он зашел ко мне, в милицию.
На эту просьбу Славинский ответил прежним тоном:
– Ничего говорить не буду. Это нанесет ему новую душевную травму. И я не отвечаю, если он снова полезет в петлю…
Во время обхода Петр Афанасьевич как бы между прочим спросил:
– До больницы вы не совершили никакого преступления? – Видя замешательство Новикова, он обернул все в шутку и, улыбаясь, сказал: – Дела наши теперь хороши. Скоро на выписку…
Даже в мыслях Виктору Дмитриевичу не за что было зацепиться, с чего бы он мог начать после выписки. Дядя Коля, конечно, больше не приютит. Безнадежные мысли об Асе он отгонял прочь. С чего же тогда начать? Ну с чего? Опять рынок? Хотелось, чтобы все было хорошо, по-человечески. Но сколько ни думал, ни ломал голову, видел лишь снежную ночь на улице, голод, прокуренные буфеты.
Эти мысли не давали покоя, не оставляли его до той самой минуты, пока Анна Андреевна не вбежала однажды в палату и, вытирая платочком щеки, весело объявила:
– Новиков, собирайтесь на выписку. Домой, домой!
Потупившись, Виктор Дмитриевич посмотрел на веселую сестру и подумал, что у него нет не только дома, но даже и шапки…
Ася снова ездила в командировку в Задонские степи. Возвратившись, прямо с вокзала она позвонила в институт. Начальник отдела Щербинин удивился:
– Вы?.. Мы уж думали, что вы замерзли в степи… Вы?
– Я, я!
– Нет, все-таки не поверю, пока не увижу. Все сделали?
– Все! Завтра приду, подробно расскажу.
– Приходите сегодня… приходите в Выборгский дом культуры. Там вечер встречи новаторов с научно-техническими работниками. Много интересного предполагается и по строительству… Наши почти все будут.
Не раздумывая, Ася согласилась. Настроение после поездки было у нее веселое, впечатлений так много, что хотелось скорее поделиться ими да и побыстрее увидеть друзей. Они условились, что Щербинин с билетом подождет ее у входа в Дом культуры…
Доставая из шкафа платье, Ася заметила, что там нет скрипки, – она спрятала ее туда после того, как Виктор приходил последний раз – за вещами.
– Мама, а где скрипка?
Не откликаясь, Прасковья Степановна усиленно застучала посудой. Она решила ничего не говорить дочери о случившемся за время ее отъезда.
– Мама, где скрипка? – снова спросила Ася.
– Убрала под кровать. Мешает только в шкафу. – Прасковья Степановна вошла в комнату. – И зачем ты оставила ее? Говорят, вещь оставить – в этот дом возвращаться. А нам – лучше позабыть… не станет он человеком…
У нее чуть не вырвалось, что ее вызывали в милицию. Рябой милицейский капитан снимал с нее долгие допросы. Настойчиво выспрашивал о Викторе Дмитриевиче всякую, даже самую незначительную мелочь. Она не поняла, и никак не могла добиться от капитана: что же натворил ее бывший зять? В переполохе представляла самое страшное: грабеж или убийство, – пьяница на все способен. Вспоминала неприятности, причиненные им дома, и говорила капитану:
