Но я не задумываюсь, что я делаю. И моя совесть чиста и неподкупна. Меня на это толкает жизнь. И я не задумываюсь, кто я, и что я, и почему это бывает. Я об этом думаю сейчас, но тогда я об этом не думал. И мне тогда не было дела ни до какой мировой солидарности.
И вот в этом городе Александрии я встречаю одного своего близкого друга. Он мне говорит:
– Я видел твою жену в Каире. Она пила твое здоровье. Она была с другим. Поезжай туда, если хочешь.
У меня сердце остановилось от этих слов. Он говорит:
– Что с тобой? Ты белый как бумага.
Я говорю:
– Я сейчас в Каир не поеду. Я туда поеду, когда несколько успокоюсь от твоих слов. А если я сейчас поеду в Каир – я могу ее поранить. Я без нее не могу жить, а она может не согласиться. И я боюсь ее поранить. Мне этого не хочется. Я лучше поеду на короткое время в Грецию, а когда я остыну, я поеду в Каир.
И вот в одно прекрасное утро я поехал в Грецию.
И вот я еду в Грецию и думаю, что хорошо это делаю, что еду в Грецию. Я думаю – пройдет не больше месяца, я остыну и тогда из Греции махну в Каир.
А у меня тогда, после многих дел, нервы были натянуты до черта. Я тогда весь кипел негодованием, и у меня на сердце было не очень спокойно. В таком виде были бы ужасные последствия, если бы я встретил Марию.
Я приехал в Грецию, в Афины.
Там я с одним другом сделал крупное дело. Я с ним обворовал один магазин в обеденный перерыв. Я взял «форд», и мы с моим другом на глазах у всех проходивших открыли магазин, нагрузили наш «форд» шелком и безнаказанно уехали.
Мы разделили нашу добычу. Друг остался в Афинах, а я уехал в Пирей.
Я думал, что я пробуду в Пирее две недели и поеду в Каир, но я пробыл там меньше. Там случилось такое дело, которое перевернуло мою жизнь.
Там я встретился с одним прохвостом. Это был отвратительный человек, подлец. Он был грузинский еврей. И я таких мерзавцев давно не видел. Я вообще не видел таких подлецов.
Он вообще славился тем, что не отдает деньги за товар.
Но я думал: что за чушь, как это он мне может не отдать деньги, хотел бы я посмотреть.
И тогда я дал ему три куска украденного крепдешина.
А он мне действительно денег не принес.
Тогда я пошел его искать. А нервы у меня были натянуты.
Я нашел его в одном ресторане. Он, мерзавец, играл в домино. Он пил и играл в домино. Он играл с каким-то вроде него прохвостом. Они оба два мне сразу показались омерзительны.
Но я ему честно сказал, хотя меня разрывала злоба. Я ему сказал:
– Я пришел за деньгами. Как ты на это смотришь?
Он сказал:
– За счет денег ты лучше не тревожься. Я тебе денег решил не давать. А ты ко мне не подходи с наскоком. Ты такой павлин, что если крикнешь, то полиция обрадуется твоему крику. Лучше уходи, а то тебя тут арестуют. И ты будешь сам не рад, что требуешь от меня деньги.
Но меня эти слова ударили по больному месту. И я был выпивши.
Я вдруг взял, схватил наргиле и рассек ему голову. Он упал, и все закричали.
А я бросился на лестницу. И когда снизу бежали люди, чтоб увидеть, что случилось и кого задержать, – я шел удивительно спокойно. И никто на меня не подумал.
Я вышел на улицу. И уж тут побежал в свою гостиницу.
Но там вдруг вижу полицейских. Это приехали за мной. Им дали знать, чтоб меня арестовали и что я чуть не убил человека.
Тогда я, не заходя в гостиницу, где у меня были все вещи, бросился назад.
Я пошел в порт, чтоб сесть на любой пароход и куда-нибудь уехать из этих мест.
А у меня с собой были небольшие деньги и документы. Что касается вещей, то какие могут быть вещи в таком положении?
Я спрашиваю про один пароход:
– Куда он идет?
А мне говорят:
– Он сейчас уходит в Яффу.
И вот я незаметным образом (а была ночь) взбираюсь через корму на этот пароход и прячусь за ящики.
И вот – я слышу – гудок. Пароход отходит. И тогда я спокойно выхожу и прогуливаюсь между публикой.
И вдруг я слышу русские речи. Что такое? Я слышу русский язык. Я слышу наши слова. И от этих слов у меня сердце останавливается. И вдруг я вижу – я еду на советском пароходе.
Спрашиваю одного, что за пароход, на котором я еду. И он говорит:
– Это советский пароход «Тобольск». Он едет в Яффу.
Тогда у меня отлегло на сердце. В Яффе, думаю, я непременно сойду.
Я думаю – доеду в крайнем случае до Яффы, раз он едет в Яффу, и там сойду.
Мы приезжаем в Яффу. Я хочу сойти, но меня полиция не пускает на берег.
Я показываю свой паспорт, но полиция мне не верит.
– Раз, – говорят, – ты едешь на советском судне, значит, ты непременно сам советский. А нам, может быть, показываешь какую-нибудь липу. Нас этими делами не удивишь. Много мы таких видали!
Я говорю:
– Как это может быть?!
Но мне говорят:
– Не надо слов. Поезжайте дальше.
Я говорю им по-английски:
– Войдите в положение. Я буквально не могу ехать на этом пароходе.
Но они смеются и ни под каким видом меня не пускают.
– А какая следующая пристань?
А мне говорят:
– Из Яффы мы поедем в Одессу.
И я тогда вижу, что создается такое положение, благодаря чему мне надо ехать в СССР.
Нет, я тогда мало знал, что это за Страна советов и с чем это кушают.
