Он был так счастлив и доволен, что по дороге домой беспрестанно молился: «Дорогой Иисус, спасибо Тебе за этот прекрасный день. Мы с мамой и Эллой чудесно провели время. Я вижу перед собой дивную картину. Мы с Эллой и Майклом будем участвовать в мюзикле весной. Моя мама и мама Эллы снова подружатся. Все будут друг друга любить. И никогда не будут злиться. Все, кто учится и работает в нашей школе, станут добрее. Все будет идеально, Господи! Я знаю, так и случится, потому что Ты подарил нам сегодняшний день. Все благодаря Тебе. Ты делаешь нас счастливыми. Пожалуйста, не оставляй Эллу. Поговори с ней. Иногда мне кажется, что она должна услышать Твой голос. Спасибо, Господи. Я знаю, Ты меня любишь. Твой друг Холден».
Да, теперь все получится, потому что он будет участвовать в мюзикле с Эллой. Все благодаря тому, что он каждый день просил об этом Бога. Он ответил на его молитвы, когда Элла спросила: «А можно, Холден тоже будет играть в спектакле?»
Мама ответила: «Конечно. Он прекрасно справится. Кроме того, он обожает этот мюзикл».
В общем, все решено.
Итак, они с Эллой будут вместе играть в мюзикле «Красавица и Чудовище». Они любили его в детстве. Мама часто пела песни из этого спектакля. В одной из них говорилось о том, что наш дом там, где наше сердце. Но это не всегда так. Например, сейчас он не думал о доме, потому что его сердце было в другом месте.
В репетиционном зале, в одиннадцатом ряду, рядом с плакатом, на котором нарисованы клавиши фортепиано: семь октав, двадцать пять видов аккордов из четырех нот, сто аккордов в октаве с двенадцатью основными тонами, тысяча двести аккордов в октаве, итого восемь тысяч четыреста возможных аккордов... Между плакатом, который нравился Холдену, и шестифутовым окном, через два стула от края ряда, через четыре стула от Эллы, под тихо тикающими настенными часами...
Там осталось его сердце.
Элла заплатила за химчистку и отогнала машину в дальний конец парковки. Ей хотелось побыть одной, чтобы сосредоточиться. Она редко звонила отцу. Наверное, он удивится. Элла достала телефон и нашла его номер. Его не было среди клавиш быстрого набора.
Девушка набрала номер. Сердце билось часто-часто.
Он не сразу взял трубку. Элла уже думала, что вот-вот сработает автоответчик.
— Рэнди слушает.
Ей стало больно. Но не стоит обижаться на отца. Ничего страшного, что он не узнал ее номер, она тоже не знает его номера. Они редко разговаривали — и с глазу на глаз, и по телефону.
— Папа... это я, Элла.
— О, привет, милая, — он говорил торопливо, словно ему не терпелось прекратить разговор. — Как дела?
Элла слышала на заднем фоне чьи-то голоса:
— Рэнди, хватит болтать! Ты с кем там? Девчонка позвонила?
— Отвали, Симмонс. Это моя дочь, ясно? — Она услышала лязг спортивных тренажеров.
Замечание папиного друга ей не понравилось. Но она была тронута тем, что папа не позволил приятелю грубо о ней отзываться. Элла помолчала.
— Элла, — деловито сказал отец, — я сейчас занят, дочка. Что-то случилось? Тебе что-нибудь нужно?
Она хотела сказать, что ей нужно поговорить с любящим отцом, которого волнует ее жизнь. Элла сжала губы, пытаясь побороть гнев.
— Мне нужны деньги. Двести долларов. — Таков вступительный взнос, чтобы Холден мог участвовать в спектакле. Нехорошо, что она звонит отцу, только чтобы попросить денег, но другого повода не нашлось. Она не собиралась рассказывать ему о Холдене.
— Милая, я плохо тебя слышу. Сколько долларов? — Послышался чей-то смех. — Говори громче, пожалуйста.
Вдруг Элла почувствовала себя глупо. Зачем она звонит отцу? Какой в этом смысл? Не стоит с ним разговаривать. Она сама достанет деньги для Холдена, без помощи отца. Это ее решение. Возможно, она пойдет работать. Но обязательно найдет деньги. Отец ждал.
— Не важно, пап. Потом поговорим.
— Прости, — огорченно произнес он. В комнате громко шумели, и она его почти не слышала. — Я тебя не слышу. Созвонимся вечером, ладно?
Слезы обжигали глаза.
