Удивительно, но жили мы хорошо и были, как мне казалось тогда и иногда кажется теперь, счастливы. В 1992-ом году мне пришлось вновь побывать в доме на ул. Ленина, где прошло мое детство, только в другом подъезде. Меня пригласила коллега, получившая путем обмена комнату в соседнем с «нашим» подъезде. Эта квартира вплоть до начала девяностых оставалась «коммуналкой», хотя и благоустроенной после капитального ремонта — с горячей водой, с газом и, конечно, с канализацией. Поразило меня не это, а надстроенный в комнате коллеги т.н. «второй этаж» — большая, на три четверти комнаты антресоль с ведущей к ней специальной лестницей. По сути, это была еще одна комната: в том доме необыкновенная высота потолков — четыре метра двадцать сантиметров. Антресоль уже была, когда коллега вселилась, ее строили прежне жильцы.
В теперь тоже далеком 1992-ом году отец был еще жив, и при встрече я спросила его, почему же он не строил в нашей комнате антресоли, ведь это было, в общем, доступно, и могло облегчить нам жизнь. Он задумался. «Ты знаешь, — сказал он после паузы. — Тогда казалось, что этого не надо. Казалось, что мы и так живем очень хорошо. Вот представь себе: только что прошла такая страшная война, прошли годы репрессий. А мы живы. Нас не убили на войне, не сослали на Колыму… Нам необыкновенно повезло — мы выжили. И мы были счастливы, нам казалось, что все, все прекрасно. И потом: ведь все так жили».
Я думаю теперь, что эта эйфория, это почти несбыточное для поколения моих родителей счастье «остаться живым» определяло многое на протяжении всех пятидесятых годов. Кстати, возможно, и впрямь не следовало строить антресоли: папа много курил, а благодаря высокому потолку дым не слишком донимал нас. Дым в той комнате поднимался высоко, очень высоко — выше дивана, выше стола, выше этажерки, выше шкафа и буфета — на недосягаемую высоту.
Родители не отдавали меня в детский садик. Я с завистью смотрела на своих ровесников, когда они со свисающими из рукавов пальто или шубок рукавичками (детские рукавички, чтобы не терялись, пришивали к тесемочке, которую надевали на шею под верхнюю одежду), взявшись за руки, шли на прогулку. Мы с тетей Маней, тоже взявшись за руки, в это время шли иногда в магазин, иногда на почту, но случалось, что и на прогулку — просто погулять по Блонью. Родители работали, и большую часть дня я проводила с тетей Маней.
Тете Мане в ту пору было за пятьдесят. Не знаю, какой она была в молодости. Я увидела ее тихой, почти незаметной, чем-то навек испуганной. Эта кроткая женщина приходилась невесткой моей бабушке: была вдовой ее младшего брата Тимофея. Тимофей погиб в конце сороковых в тюрьме. Попал он туда за кражу буханки хлеба, а там неожиданно вскоре умер. Оставшись одна, тетя Маня уехала из родного села в город, работала где-то, кажется, в военной части, судомойкой, а потом прибилась к нам, в нашу восемнадцатиметровую комнату. Она не расцветила мое детство яркими красками, но, пожалуй, придала ему особый колорит.
Помню стишок, который я услышала от тети Мани — из тех, что не имеют завершения, в фольклористике этот жанр называется «докучная сказка»:
Тетя Маня, почти неграмотная сама, научила меня читать: называла по моей просьбе буквы из текстов к картинкам в сатирическом журнале «Крокодил». Номера этого журнала почти всегда бывали у нас дома — в то дотелевизионное время родители приносили их с работы посмотреть на досуге, отвлечься. В дошкольном детстве я любила рассматривать цветные картинки, которыми изобиловал журнал — с толстопузыми смешными дядьками и красным крокодилом с вилами в передних лапах. Картинки эти назывались карикатурами. Они были веселые и интересные, но непонятные — а хотелось понять. Для этого необходимо было прочитать текст под картинками.