Однако очень трудно было уговорить кого-нибудь прочитать мне даже эти небольшие пояснения к карикатурам. Родители приходили поздно, мы все вместе обедали, потом мама с тетей Маней мыли посуду и занимались домашними делами, а папа сразу утыкался в свои газеты или книги. Сестра училась, читала собственные книги для больших детей, ходила к подружкам-ровесницам. В том возрасте разница в пять лет очень ощущалась, и сестре такая малявка, как я, была не особенно интересна. Днем дома оставалась, кроме меня, только тетя Маня, которая читать сама не очень-то умела, но буквы знала все. Я спрашивала названия букв, тетя Маня, занятая штопкой чулка (чулки и носки, да и другие вещи, в то время штопали; у нас дома всегда были мягкие, разноцветные клубочки штопки), отмахивалась, но все же произносила букву. Я думаю теперь, что это была хорошая методика — более действенная, чем применявшаяся в школе: тетя Маня не учила названиям букв — «эм», «эр», а бесхитростно произносила звуки — м, р. Именно поэтому меня не пришлось учить складывать слоги: слово при таком обучении звучало сразу, звуки сами складывались в слово.
Тетя Маня говорила «коклеты», «пинжак», «отчини дверь», «зачини дверь», «тубаретка». Это ее влияние сказалось, когда я, наткнувшись в книге на незнакомое слово, спросила сестру: «Что такое трамвай?» Та недоверчиво (всерьез ли я) вытаращила глаза: «Ты что? По Советской ходит, не знаешь, что ли…». «Но ведь то траНвай», — вдумчиво возразила я… И моя старшая умная сестра (также испытавшая влияние тети Мани) пояснила: «Это произносится «транвай», а пишется «трамвай».
На этом «транвае» мы ездили иногда с тетей Маней к ее единственной подруге Маланье. Они когда-то вместе работали судомойками. Маланья была немка — так говорила тетя Маня. Мама, большая фантазерка, рассказывала мне, что Маланья — это француженка Мелани. А я теперь думаю, что была она, скорее всего, из прибалтийцев. Маланья говорила по-русски свободно, но с сильным акцентом, у нее были большие и красные, как у тети Мани, руки («от работы судомойкой» — поясняла мне тетя Маня), жила она одна, в маленьком домике на окраине. Они с тетей Маней пили чай с баранками и разговаривали. А мне там было скучно, хотя я тоже тянула свой чай из блюдечка.
Еще мы с тетей Маней ходили в магазин, стояли в длинных очередях за мукой и сахаром (о, это отдельная тема!) и иногда крутили на мясорубке мясо для «коклет» или пельменей. Чаще, впрочем, мы покупали в магазине селедку или немного хамсы (тогда ее называли «камса» — или это тетя Маня так звала? Не узнаешь теперь…), отваривали картошку и нарезали лук. Или просто варили картошку, а к ней ставили на стол квашеную капусту с луком и подсолнечным маслом. К Новому году капуста кончалась (ее квасили осенью в маленькой бочке, бочка стояла на общей кухне — больше было негде держать), и тогда уже готовили картошку с подсолнечным маслом и солью, без капусты. Изредка делали блинчики с рисовой начинкой (тетя Маня всегда давала мне доедать остатки начинки из мисочки — рис с рубленым крутым яйцом и жареным луком). Или варили пшенную кашу на молоке. Это было «второе». А на первое мы готовили картофельный, рисовый, вермишелевый или гороховый суп, иногда щи. Летом часто варили щавелевый суп (щавель собирали сами, ходили за ним на луг к Днепру) или делали окрошку. Частенько готовили молочный суп с лапшой. Лапшу делали сами — раскатывали большой скалкой, нарезали…
Молоко брали в магазине разливное — для него у нас (как и во всех других семьях) был специальный бидончик. Продавщица в белом фартуке и в белых нарукавниках (под ними в холодное время года был ватник, или, иначе, телогрейка — стеганая куртка из натуральной ткани на вате, очень удобная и недорогая, тогда у многих были такие) алюминиевым ковшом на длинной вертикальной ручке (их у нее было два — литровый и поллитровый) черпала молоко из огромного, тоже алюминиевого, бидона. Когда начинала новый бидон, тщательно, напоказ для очереди (которая ревниво следила за этим процессом), размешивала в нем молоко своим ковшом на длинной ручке: чтобы жирность распределялась равномерно. Молоко нужно было брать в первой половине дня — потом оно заканчивалось; молоко в те годы нельзя было хранить долго, так как оно скисало. Холодильника в нашем окружении ни у кого не было.
Хлеб мы покупали в булочной на ул. Ленина, рядом с домом — в этом помещении еще и в начале 2000-х существовала булочная с кондитерской на втором этаже. В 1950-е магазин был только на первом. Там всегда толпилось много народа и вкусно пахло хлебом. В витрине за большим полукруглым стеклом лежали батоны, французские булочки с продольной коричневой корочкой (вскоре их стали называть городскими — в свете борьбы с космополитизмом), сайки, слепленные друг с другом мягкой сердцевинкой, пышные халы (переименованные одновременно с французскими булочками — в плетенки)… В витрине у противоположной стены магазина были конфеты.