З. — это деревня Ярцевского района, Смоленской области. Я приехала туда в 1970-м году, сразу после окончания пединститута. Наш выпуск распределяли в села Смоленщины, да еще несколько мест дали в аулы Северного Кавказа. Малокомлектная восьмилетняя школа, в которой я должна была работать, располагалась рядом с большой трассой и недалеко от Смоленска, так что это было хорошее распределение. Деревня З. была сравнительно небольшой, однако в ней имелась школа-восьмилетка и медпункт. Окаймленная с двух сторон негустым лесом, деревня тянулась от трассы вглубь, улица была только одна, зато длинная. Школа находилась в середине этой улицы, на пологом пригорке. Улица поднималась к школе, потом спускалась от нее…. Так что школа была во всех смыслах «деревнеобразующим предприятием», если можно так выразиться. В ней учились дети из нескольких окрестных деревень, даже за пять километров ходили через лес десятилетние школьницы. Но все равно учащихся не хватало.
В один год со мной в школу поступила работать еще одна молодая учительница — математик. Ее звали Нина. Нас поселили вместе. Дом, куда нас привели, был одним из лучших в деревне. Бревенчатая пятистенная изба, недалеко от школы. Хозяева, Евдокия Никитична и Николай Федорович контрастировали друг с другом. Она — крупная, в платочке, в длинной ситцевой юбке, со спокойным приветливым лицом, склонная к шутке, терпеливая. «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет» — это про нее сказал поэт. Он — невысокий, вечно небритый, с седыми волосками вокруг лысины, суетливый и любитель прикрикнуть на жену. Все в деревне звали его Ходя. И жена его так называла. Уже ближе к зиме, когда мы обжились и почти сдружились, я спросила, что означает прозвище. Оказалось, ходей раньше называли китайцев, торгующих вразнос мелкими дешевыми товарами… А ведь подходило ему это имя…
С Евдокией Никитичной они познакомились вскоре после войны. Эту девушку с большими рабочими руками, с настороженным взглядом исподлобья, Николай увидел в другой деревне, в доме своих дальних родственников, куда зашел почти случайно. И стал в ту деревню заглядывать — хоть и не так близко, шел все равно. «А как было на нее внимания не обратить! — восклицал в этом месте рассказа Николай Федорович. — Как не обратить, если она станет за занавеской и смотрит оттуда? Выглянет, посмотрит так быстро-быстро, да и спрячется опять за занавеску». «Я в тот год только из Сибири пришла. — вступала хозяйка. И сестры, и родители — все к тому времени умерли. Голод, холод! Как привезли нас, ссыльных, как выгрузили в степи — это еще в начале тридцатых, я маленькая была… Но тоже все делала, помогала. Как выжила еще! Да меня берегли все, и батька, и матка, и сестры старшие — сами поумирали раньше… Землянку сперва рыли, два года жили в ней. Хибарку малую батька с маткой поставили на третий год только. Тяжело очень было. А после войны я решила в родные места идти. Страху меньше стало сразу после войны. Пришла, тут знакомые приютили. Боялись и я, и они, что узнают, откуда я. Их ведь тоже по головке не погладят: зачем прятали. Замуж вышла — тогда легче стало».
Евдокия Никитична была из семьи ссыльных кулаков. В другой раз при просмотре по телевизору какого-то сериала она сказала: «Я вот иной раз смотрю — и думаю. Ну, когда в кино показывают кулаков, что они враги — это я понимаю. Они с обрезом, стреляют — это кулаки, да… А мы ни в кого не стреляли, никаких обрезов у нас не водилось, за что нас было ссылать?». Говорила она это задумчиво, спокойно, без намека на злобу или обиду. Старалась понять — и не понимала.
Изба была поделена на две половины. Сразу возле входа — кухня с большой русской печью. Кроме печи, там был деревянный стол и лавка. В кухне мы все обедали, столовались мы с Ниной у хозяев.
Спали хозяева на печи, а мы с Ниной в отгороженном от кухни «зале». В зале стояли две железные кровати, большой стол, за которым мы готовились к урокам, и шкаф.