Плакал февраль, оставляя на стеклах автобуса водяные дорожки. Равномерно-серое небо вгоняло в унынье. Так будет до конца марта, и это надо перетерпеть, втайне надеясь на редкие ясные деньки. Потом войдет в свои права весна, девчонки наденут мини-юбки, и можно будет не таскать на себе тонну лишней одежды.
А дальше — лето, экзамены, выпускной… Интересно, как директор совместит экзамены и летний лагерь? Наверное, придумал как, он изворотливый. А еще дальше — два месяца свободы, ставрида, абрикосы, черешня… Нагретые солнцем камни, плеск волн, густой хвойный аромат, звон цикад…
Всю жизнь из года в год я, да и не только я, живу ожиданием лета, обещаю взять от лета все, а в итоге получается урвать две недели, и оно проносится, как свадебный кортеж, яркий и шумный.
Нет! Этим летом все точно будет по-другому. Главное — запустить процессы. Автомастерская уже работает, перепродажа фруктов налажена. Теперь надо начать стройку века… И больничка еще на мне повисла. Эх, зря я в это ввязался, чувствую, попьет она мне крови! Еще я хотел замутить агентство по сдаче жилья, надо будет кинуть клич в школе, чтобы слух расползся по собственникам, и они подготовили комнаты и флигели для сдачи, плюс распространить информацию в Москве через того же директора, отца Лекса, пусть приезжают люди, синие, как советские курицы. Пусть оздоравливаются, запасают витамин D, получают положительные эмоции. Нужно предложить, чтобы в определенные часы для них открыли школьную столовую, пусть повара тоже заработают.
Интересно все-таки развивать бизнес, как в «Цивилизацию» играешь! И приятно, когда на глазах появляется что-то полезное.
Но главное, лето — это встреча со старыми и новыми друзьями! Парни из Москвы, Тимофей-толстяк, Чумаков… Так интересно посмотреть, каким он стал! Мы созванивались пару раз, он научился разговаривать по-человечески. Гений из него вряд ли получится, но достойный член общества — вполне.
Гайде уже ждала нас, напекла татарской пахлавы, это как хворост, только тесто тоньше и пропитывается медом. Хворост трещит на зубах, это штука похрустывает и тает во рту.
Я поставил на стол пачку заварного кофе — у Гайде загорелись глаза.
— Добрый день это вашему столу от нашего стола.
— Вы не против, если я его сварю в турке? Это ж отличный кофе! Помню его, у нас в Фергане такой был, а потом пропал.
Определив турку на газ, Гайде продолжила:
— До сих пор жалею, что уехала, — сказала она, стоя спиной, чтобы следить за кофе — тонкая, черноволосая. — Сорвались, как дураки, в Крым. Отец все персики местные нахваливал! Говорил, какое там все вкусное и красивое. Нам же там землю пообещали, вот мы и продали все: квартиру двухкомнатную большую, родители — дом. С работы я уволилась, а я там заведующей кардиологическим отделением была. — Гайде тяжело вздохнула.
— И что, — спросил я, — обманули с землей?
— Ну как тебе сказать, — ответила она, так же не оборачиваясь. — Дали. Десять соток. В поле, где ни воды, ни света, ни газа.
— А провести коммуникации? — возмутилась мама. — Это ж вроде несложно.
— Слишком большой счет выставили. Неподъемный. Заплатить надо было больше, чем мы выручили с продажи недвижимости. Еле-еле отцу на разваленный дом наскребли.
— Как же так? — не поверила своим ушам мама. — Это ж ничего сложного — провести коммуникации!
— Это здесь не так уж сложно. Крым ведь — другая страна. А здесь мужу работу в порту предложили, вот и переехали.
— Ну а персики-то хоть вкусные? — поддержал беседу я.
— Какой там! — махнула рукой она. — По сравнению с узбекскими — мелкие и кислые. Все какое-то мелкое, брат увидел овец и спросил: «Это бараны или собаки? Их есть-то хоть можно?»
Захотелось расспросить ее поподробнее, но я чувствовал, что ей неприятно об этом говорить. Все-таки родина — место, где человек родился, а не место компактного проживания его народа. Все мы — продукты местности, как персики, как виноград. Вбираем в себя воду, микроэлементы, пейзажи… Нет, это пейзажи вбирают нас, впечатывают в себя навеки. И куда бы ни уехал, где и как бы ни жил, все равно будет тянуть туда, где прошли детство и юность, на улочки, по которым ходил в школу, во дворы, где дрался и впервые целовался с девчонками. Гайде отказалась от исторической родины и лишилась фактической.
— Я же думала, мы от неотесанных бабаев к европейцам едем, в цивилизацию, — продолжила жаловаться она. — У нас в Фергане чисто было, порядок. Оконные рамы все беленькие. Если зеленые — значит, там алкаш живет. И вот приехали в Инкерман, а там разруха. Дома обветшалые, одни алкаши и наркоманы, а на более приличное место денег не хватило. Кто пораньше приехал, те успели купить квартиры у бегущих из Украины в Россию, а мы везде опоздали.
— Вас выгоняли из Ферганы? — спросил я. — Знакомая рассказывала, что в Душанбе прямо убивали русских.
Она качнула головой.
