Сходил в кассу, оплатил. Сделали пробу с нагрузкой на велоэргометре, но и там ничего плохого не нашли. Тогда Столов принес холтеровский монитор – устройство типа МР3-плеера: "Что ж, попробуем половить эти экстрасистолы в течение суток. Сейчас повесим на тебя монитор, и будешь с ним ходить до завтра! Потом сам снимешь его, а в понедельник встретимся снова, распечатаем и решим, что делать дальше. ("Все, плакала баня!" – возникла у Бояркина запоздалая мысль, когда Столов стал ему лепить на грудь электроды.) Ни в чем себя особо не ограничивай – посмотрим, как ведет себя сердце в обычной обстановке, дай ему нагрузку, понагружай, поднимись на несколько этажей вверх, но если будут боли, принимай таблетки, которые дала Наташа," – Борискову показалось, что тут в глазах Столова возникла теплая искорка. Что-то между ними все-таки было. Во время разговора Столову несколько раз звонили на мобильный. Он, извиняясь, отвлекался на разговоры по телефону. Это всегда вызывало у Борискова раздражение. Врача отвлекают от главного важного дела: лечения больного. Но и ему самому звонили, и он сам отвлекался, а пациенты терпеливо ждали.
Выходя к машине, Борисков встретил на стоянке какого-то метавшегося человека с цветами, который почему-то кинулся именно к нему: "Где тут морг?" Показалось как-то будто бы неслучайно. Это было как есенинский черный человек или моцартовский заказчик реквиема. Но от них, то есть от Есенина и Моцарта, хоть что-то осталось. Была такая интересная версия, еще в юности, когда один за одним умирали генеральные секретари КПСС: "Хочешь узнать, как ты прожил жизнь, посчитай, сколько человек пойдут за твоим гробом". Конечно, это был юношеский максимализм. От жизни все или ничего. Тут же стал вспоминать несоответствия по этому утверждению. В памяти всплыл разве что Моцарт, похороненный в общей могиле. Но вполне могло быть, что и это все было вранье.
В такой ситуации можно было, конечно, сесть на больничный и спокойно обследоваться, но тут оказалось, что Борисков ни разу в жизни не брал больничный, и даже не знал, как это делается. Нет, было: один раз болел гриппом еще в ординатуре, причем заболел на дежурстве: вечером зазнобило, а утром температура уже была 42, еле-еле смог встать. Чуть живой приплелся тогда на прием в свою районную поликлинику в том районе города, где тогда жил. Участковый врач, заполняя карту, спросил профессию, дал больничный¸ сказал: "Лечитесь сами!" Было это лет уже лет чуть не двадцать назад. Жил он тогда совсем в другом месте. Где его теперешняя районная поликлиника, он даже не представлял. Говорили, что это место, где страшно бывать. Идти туда, стоять в очередь вместе со старухами. Там наверняка будет сидеть на приеме врачиха пенсионного возраста. Борисков реально не знал, что делать. Получалось так, что прожитая им жизнь не очень-то и удалась. Было сделано слишком много ошибок, а начинать сначала было уже поздно. Горячего камня, как в рассказе Гайдара, увы, не существовало. Он вдруг подумал, что с удовольствием разбил бы этот камень и начал жизнь сначала. Хотя однажды понял, что вряд ли жизнь была бы другой. Теория реинкарнации, то есть переноса души из одного тела в другое, оставалась лишь теорией, и рассчитывать на нее было никак нельзя. Не исключено, что где-то наверху было принято решение: "Программа "Борисков" оказалась неудачной, вредоносной и должна быть стерта!"
За всеми этими хлопотами еле-еле успел к себе в поликлинику к пяти. Прием был совершенно дурацкий, не клеился с самого начала: кто-то не пришел, другие опоздали. К тому же еще одного пациента попросили посмотреть бесплатно как инвалида первой группы. От Борискова требовалось дать заключение по общему состоянию здоровья. Оказалось, мужчина этот когда-то работал в милиции и в гневе застрелил преступника, изнасиловавшего его дочь, но его за это осудили и посадили. Закон есть закон. В колонии его опустили, всячески мучили и в конечном итоге отрубили обе руки. Вернулся он инвалидом первой группы – с культяпками, выбитыми зубами и совершенно сломанный духовно. Жена от него отказалась сразу же, как только его посадили, дочь тоже не хотела его знать по каким-то уже своим причинам. Теперь он получал крохотную пенсию и по выходным сидел на паперти. Оттуда его тоже гнали, пришлось идти на поклон в пресловутую цыганскую мафию нищих, которые хотя и забирали большую часть подаяния, но за это купили ему камуфляж и разрешили ходить по вагонам метро с открытым полиэтиленовым пакетом для денег и почти не били. Но хотя бы одна рука была! Идея протезистов состояла в том, чтобы сделать из культи клешню, тогда можно было хоть что-то ею цеплять, или, если так не получится, хотя бы какой-нибудь протез сделать, но там тоже нужны были деньги, и не малые. Что делать, такие времена, как теперь говорили, Cash & Cure ("Заплати и излечись"). Лозунг этот был переделан Жизляем из Cash & Carry ("Плати и выноси"), увиденного им в магазине "Метро". Жизляй все хотел предложить начмеду написать его над входом в больницу большими буквами с подсветкой.
