Была уже половина восьмого вечера, пора было ехать домой. Но только Борисков сел на стоянке в машину, как тут же и вспомнил, что висит над душою: одни хорошие люди попросили посмотреть больного родственника на дому, и он им клятвенно обещал сделать это сегодня. В кармане рубашки, поискав, нашел адрес. Было относительно по дороге. Борисков не любил такие визиты за возможные неожиданности. Нередко встречались обреченные люди, которые находились в своей среде, на своей территории, и приходящим к ним был сам Борисков. Это были, по сути, наиболее сложные и тяжелые больные, лишенные возможности передвижения и нередко абсолютно бесперспективные. У них был свой мирок, ограниченный квартирой или даже одной комнатой. Нужно было что-то им сказать, что-то прописать, как-то ободрить, дать какую-то надежду. Всегда потом возникает вопрос: этично ли давать надежду или надо говорить правду. Однажды, уже давно, это был больной с псориартрическим артритом и с осложнениями от длительного приема сильнодействующих обезболивающих и противовоспалительных лекарств. Как Борисков и боялся, ничего сделать уже было нельзя. Когда он прошел в комнату, увидел, что там у пациента сделана целая сложная система передвижения по дому и для существования. Жена – красивая, совсем еще нестарая женщина говорила о нем: "Мы", – как о ребенке. Своих детей у них не было. Все было направлено на него: все время, все силы и все деньги. Никаких отпусков, конечно. Когда он лежал в больнице, она себе лично никогда ничего не готовила – ела, что придется. Потом однажды он умер. Это ожидалось, но оказалось все равно неожиданным. Однажды его увезли в больницу, как увозили много раз раньше, чтобы вскрыть абсцесс, и он больше не вернулся. Она не знала, что делать дальше. В ней самой что-то будто умерло. Она не знала, как жить после этого – ей уже было тридцать пять лет. Или еще только тридцать пять? Нужно было начинать все сначала, и она не знала, как это делать. Какое-то время вообще не трогала его вещи. Потом выбросила все. Прошло какое-то время, она вышла замуж и родила ребенка. Успела. Ей было тридцать восемь лет. В роддоме она считалась старородящая.
Сегодня же пришлось ехать относительно недалеко – в дом недалеко от станции метро "Академическая". Хорошо, что заранее посмотрел по навигатору, где были указаны детально все дома, да и то поначалу повернул не туда. Казалось бы, все точно объяснили, и по карте заранее посмотрел, даже схему распечатал, но все же нужный подъезд нашел не сразу. Дверь открыла жена больного. Оказалось, что у того был тяжелый обструктивный бронхит, выраженная одышка и сердечная недостаточность. Этот пациент курил всю жизнь по две пачки в день и теперь задыхался даже в покое. Редко бывает, что легкие выдерживают такое количество сигарет, но в большинстве случаев формируется обструктивная болезнь легких. Теперь сделать что-то радикальное было сложно. Борисков посидел, поговорил, послушал легкие, сделал назначения, получил деньги и ушел.
Как-то Борискову довелось посещать на дому некоего миллионера Фридлянда. Оказывается, тот заехал в поликлинику, но ему не понравилось находиться там среди других больных, соскоб на анализ у него забрали, а Борискова попросили посмотреть пациента на дому. Борискова забрали утром от самого дома, повезли на Фурштадскую улицу, там из машины позвонили охраннику в подъезде. Тот открыл подъезд и уже оттуда позвонил охраннику на площадке второго этажа. Когда Борисков поднялся пешком на второй этаж, охранник, видимо находившийся в соседней квартире, куда была распахнута дверь, его уже ждал на лестничной площадке, и уже сам позвонил в квартиру Флидлянда. Дверь открыла, видимо, его жена – молодая, очень красивая женщина в домашнем халате. В огромной прихожей были узорные полы, Борисков переодел там обувь и вымыл руки в такой же огромной, как и прихожая, роскошной ванной комнате. Затем его проводили в кабинет. Кабинет представлял собой огромный и длинный зал, с камином и каменными львами по обеим сторонам его, но в целом как казенно и довольно безвкусно обставленный. Какое-то время он ждал, пока откуда-то из глубины квартиры не появился сам заспанный и босой сам Семен Аркадьевич Флидлянд. Выглядел он просто ужасно. Вид у миллионера была такой, будто он только что вернулся от пивного ларька. Зубов у него не было вообще ни одного – все выдернули, а протезы никак не могли вставить из-за внезапно возникших во рту язв. Затем и послали за Борисковым. Борисков вынул уже готовый анализ, который ранее взяла у больного медсестра, и стал смотреть, спрашивать, потом назначил лекарство. Фридлянд жаловался ему, что не мог давеча на банкете съесть бутерброд с черной икрой, которую очень любил.
– Все надо мной смеялись: "Сема, а ты корочку оборви и мякоть с икоркой пососи!"
Потом он попросил:
– Доктор, вы только выписывайте мне самое лучшее, самое дорогое. Никаких дешевых лекарств, и главное, чтобы только не попасть на подделки.
