Полдня – и она получит свои ответы. Но один вид показавшихся вершин Девяти Холмов вселил в неё недобрые предчувствия. Даже воздух стал густым, неподвижным. Собиралась гроза.
Нужно было сразу понять, что что-то не так: границу, размеченную мильным камнем, никто не охранял.
Где-то в паре часов пути от городка пришел в себя Данте. Он кое-как сел, высунулся из крытой телеги и попросил у Чонсы воды. Они тогда дали отдыху лошадям, немного замедлились – кони шли шагом, Шестипалая с Алариком – пешком. Малефик вылакал всю баклагу воды, неловко утер короткую темную бородку, в которую сложилась его щетина.
– Как ты? – тихо спросила Чонса, вскакивая в телегу на ходу. – Хочешь есть?
– Нет. Пить… Хочу пить.
Он с рычанием сжал зубы, закрыл глаза. Мука проступила на его остром лице, когда он тягуче вздохнул. Положил ладонь девушки на свою плоскую грудь и пояснил:
– Тут… Жжет.
Чонса забеспокоилась. Сердце? Она знала, что, когда оно отказывает, у стариков тоже печет в груди, а потом удар – и нет. Девушка дернула его рубаху (кажется, это была одежда Нанны), приложила к солнечному сплетению ухо. Данте был так худ, что она видела его верхние ребра. Прикрывая глаза, малефика видела сгусток мышц и крови сквозь кости. Стучало ровно, пусть и быстрее привычного ритма.
– Ты устал, Дани. Отдохни. – Она мягко толкнула его в плечо, но тот засопротивлялся. Сидящая на месте возницы Нанна оглянулась, но Дани не хотел нападать, просто чуть сменил положение и теперь сидел, повесив голову.
– Я много сплю, – прошептал он. Чонса хмыкнула:
– Да, ты тот еще соня. Ничего. Скоро мы приедем в Нино, я поговорю с Феликсом и поедем за сыном. Хорошо?
– Хор-р-р… – Он закашлялся и завертел головой. – Нет. Нет. Нельзя…
– Что нельзя?
– Нам нельзя туда.
– Почему?
– Мне из-за этого… жжет.
Чонса не успела понять, в чем дело: в плохих предчувствиях или же в горьких чувствах, что испытывал малефик.
Шестипалая дернулась за секунду до крика.
Закричала Нанна:
– Берегись!
Закричал Данте:
– Они здесь!
И Аларик тоже – громко, бессвязно, в ужасе. Истерично заржали лошади.
Телега перевернулась от сильного толчка. Их с Данте бросило друг на друга, приложило какими-то кадками. С хрустом надломилось дерево, из откатившейся прочь корзины Нанны на землю высыпались разномастные кости. Больно. Чонса, шипя, зажала царапину на лбу, Данте куполом завис над ней, уперевшись руками и коленями, он хрипел, держа на своем хребте обломки досок. Сейчас больше походил на животное, чем на её Данте.
– Дани!
Её возглас перекрыл хищный грай существ. В последний раз Чонса видела химеру в пещерах под Йорфом, и рассудок успел сжиться с этим, отложить впечатление в ящик страшных воспоминаний, подлежащих забвению. Снова услышать этот шелест, щелканье, и самое главное – почувствовать мертвящую ауру этих тварей оказалось еще ужаснее, чем она помнила. Хлопали крылья. Высокий возглас одной из тварей походил на птичий крик, ответ на это – вопль росомахи в северной пустоши, от которого леденела кровь. Чонса осторожно, на спине, выползла из-под Данте, потянула его за руку:
– Давай, давай…
Её лицо заливала кровь, защипало глаз, в который попало. Пришлось тянуть сильно, Дани держал телегу на себе, как стропило – крышу. Стоило им выбраться, как та скрипнула и обрушилась под весом твари. На неё наползла своим мерзким змееподобным телом химера, и теперь сидела сверху, суча в воздухе лапками и раздувая гребень в шипении.
Чонса увидела, что небо над Девятью Холмами алеет сильнее обычного, над ними зависли тяжелые тучи, и полился дождь, и твари закружили, завивая облака в черно-бурые спирали. Казалось, небеса отяжелели, как примочка от крови. Чонса стояла обеззвученная и ослепленная, словно не могла осознать увиденное.
Такого Чонса никогда не видела. Так много ужасов случилось с ней, и на войне, и в обычной жизни: вот стрела с влажным звуком встретила лицо стоящей рядом подруги, вот спокойно люди говорили о насилии над ребенком, вот она сама передавала проклятого младенца затем, чтобы ему скрутили шею, но это…
Аларик уже достал ножи – смешное орудие против громадины, что высится над тобой, будто медведь над кроликом. Чонса не сдержала смешка, пятясь. Кажется, химеры удивились не меньше их, разглядывая странников скорее с интересом, и будто переговариваясь между собой на своем щелкающем наречии. Одна из них вытянула свою звериную шею вперед, тонкая кожица на костяных ноздрях шевелилась, принюхиваясь к малефикам. Почуяв интерес, Данте загородил Шестипалую ободранной спиной, разорвал этот гипноз, наваждение, внушение. Чонса уткнулась взглядом в его хребет, видный сквозь прорехи на рубашке.
Не смотреть. Не кричать. Медленно идти назад. Она тянула за собой своего Дани, обхватив его обеими руками, но тот уперся всеми костьми, и отчего-то тоже вытянулся навстречу, утробно и страшно зарычав на тварей.
