- Не могу, Ганин, не могу... - усмехнулся Расторгуев. - Вот женишься когда-нибудь, поймешь, что это такое на своей собственной шкуре! - и Расторгуев снисходительно похлопал Ганина по плечу, но в этот момент краем уха услышал что-то вроде сдавленного шипения... - У тебя тут что, кошка завелась?
- А?... что?... - Ганина от выпивки уже начало потихоньку клонить в сон. - Да нет, кошек тут не держу... Давай хотя бы провожу тебя до станции!
...Шли молча. Каждый думал о своем. Расторгуев как наяву представил себе, как жена опять устроит ему скандал, почуяв, что от него пахнет спиртным и почему-то разгневанная жена у него в голове представала в виде той самой девицы с портрета - солнцеобразное лицо, пухлые губы, искаженные в гримасе, хищный оскал белоснежных зубов... Да, и ещё кроваво-красные блики в фиалковых глазах! Отношения с женой не ладились уже второй год. Расторгуев часто пил и редко ночевал дома, иногда по нескольку ночей подряд. Жена грозилась подать на развод и забрать детей, но каждый раз прощала его при условии, что это больше не повторится, а вот теперь опять... Расторгуев мрачно вздохнул и поглубже укутался в плащ - ночь была прохладной.
А Ганин думал о том, что жаль, что не удалось показать Пашке всех фотографий из альбома: кто знает, удосужится ли он прийти на выставку, ведь у него ветер в голове, а его оценка - всегдашнего эстета и, если можно так выразиться, гурмана от живописи - была так важна для Ганина! А он уже хотел попросить его написать критический очерк о предстоящей выставке: так, как его может написать художник Павел Расторгуев ведь не напишет больше никто!
Но не только эти мысли беспокоили Ганина: его ни на секунду не оставляло навязчивое ощущение, что КТО-ТО идет рядом с ним, слева, и чья-то невидимая воздушная рука сжимает его левое плечо, точь-в-точь как это делает девушка на прогулке с молодым человеком. Ганин несколько раз нервно проводил плечом, пытаясь сбросить её с себя, но всё было тщетно. А потом, где-то на периферии своего сознания, он услышал чей-то беззвучный голос, какое-то странное пение. В нем не было ни единого звука, скорее, это был поток мыслеобразов, который, тем не менее, складывался в его голове в слова, в зловещие слова какого-то причудливого и жуткого заклятия...
Раз, два, три -
К портрету подойди!
Четыре, пять, шесть -
Можешь рядом сесть!
Семь, восемь -
И судьбе ты вызов бросил!
Девять, десять -
Что-то милый друг не весел...
Одиннадцать, двенадцать -
Раньше надо было сдаться!
И, наконец, Тринадцать -
И кому теперь смеяться?..
Ганин, вконец измученный назойливыми, как летние мухи, ощущениями и образами, попытался отвлечься, принявшись вертеть головой по сторонам.
Редкие дома, по большей части абсолютно пустые, были погружены во тьму - луну закрыли тучи, звезд не было видно, дул порывистый неуютный ветер, вдобавок ко всему заморосил дождь - мелкий, холодный, противный... И вот уже скоро под ногами друзей образовалось настоящее болото - асфальтированных дорог в Валуевке так до сих пор никто и не удосужился провести. Редкие столбы с фонарями (далеко не каждый пятый из них горел!), да впереди огни станции, отдаленный лай какой-то собаки, легкий шепот дождя да чавканье грязи под ногами - вот и все, что составляло весьма убогую картину этой местности.
Наконец, Ганин облегченно вздохнул - дошли...: прямо перед путниками стоял пустой, как кладбище, перрон, давно немытое, замызганное окно билетной кассы, отвратительные грязно-желтые стены, заплеванный асфальт у исписанных неприличными словами скамеек... - в общем, типичная картина станции глухих провинциальных пригородных электричек.
- Ну, все, Ганин, аривидерчи... - протянул свою вытянутую, с длинными, как у пианиста, пальцами руку Расторгуев. - Иди, а то ещё уснешь тут да замерзнешь насмерть. Холодрыга тут, как в морге... - и действительно, Расторгуева почему-то затрясло, и кожа его рук покрылась 'гусиной кожей'.
- Ты все-таки не передумал? А я надеялся... - разочарованно вздохнул Ганин. - Ну, ладно, буду ждать тебя на выставке. Вот, возьми... - Ганин торопливо сунул рекламный проспектик в карман плаща Расторгуева. Но тот уже ничего не отвечал: он сел на беспощадно изрезанную складным ножиком облупленную скамейку, съежившись от холода, и поплотнее укутался, чем-то напоминая тем самым мокрого воробья на веточке, закрыв глаза.
- Эй, не спи, а то замерзнешь! Давай я тебя посажу...
- Да ладно, Ганин, иди уже! - отмахнулся он. - Не сплю я, а просто медленно моргаю. Не хочу я, если честно, брать на себя ответственность за то, что ты попрешься домой после полуночи. Давай, до скорого... - и Расторгуев шутливо снял шляпу и склонил перед Ганиным голову.
- Хорошо... - неуверенно переминаясь с ноги на ногу, ответил Ганин. - Ты только позвони, когда до дома-то доберешься! Ну, или завтра утром хотя бы...
