Врата Мертвого Дома полностью

Два зрения — одно вплотную, другое издалека, с высокого помоста — позволили ей увидеть, как старик в просторных одеяниях опускается на землю. Она переключила внимание на следующего. Фебрил, самый трусливый и хитроумный из моих высших магов. Трижды ты пытался меня отравить, и трижды мощь Дриджны выжигала яд из моих жил — но я ни разу не обвинила тебя. Ты решил, что я не ведаю о твоих попытках? И не знаю твоего самого старого секрета — о том, как ты сбежал от Дассема Ультора перед последней битвой, предал наше дело — думаешь, я не знаю этого? Тем не менее ты нужен мне, ибо ты — магнит раздоров, собираешь вокруг себя тех, кто хотел бы предать меня. На колени, негодяй!

К этому приказу она присовокупила поток силы, который бросил мага на землю, будто огромной невидимой дланью. Он заизвивался в мягком песке, всхлипнул.

И наконец ты, Л’орик, единственная для меня истинная загадка. Твоё чародейское искусство сильно, особенно в том, чтобы сплести вокруг себя непроницаемый барьер. Ход твоих мыслей мне неизвестен, даже пределы и глубина твоей верности. И хотя ты кажешься лишённым веры, ты же оказался и самым надёжным из всех. Ибо ты — прагматичен, Л’орик. Как Леоман. Но я всегда на твоих весах, каждое моё решение, каждое слово. Так взвесь меня ныне, высший маг, суди и решай.

Он опустился на одно колено и склонил голову.

Фелисин улыбнулась. Полумера. Очень прагматично, Л’орик. Я соскучилась по тебе.

В тени под капюшоном она различила его сухую ответную улыбку.

Закончив с тремя магами, Фелисин снова обратила внимание на толпу, которая ждала её следующего слова. В воздухе дрожала тишина. Что ещё?

— Мы должны выступить, дети мои. Но одного этого мало. Мы должны объявить о том, что собираемся сделать, — так, чтобы все увидели.

Богиня была готова.

Фелисин — Ша’ик Возрождённая — воздела руки.

Золотая пыль завертелась над ней, свернулась спиралью в колонну. Выросла. Струи яростного ветра и пыли крепли, взбирались всё выше и выше к небу, всасывая золотой покров пустыни, очищая со всех сторон огромный купол, открывая голубую бездну неба там, где её не видели много месяцев.

Но колонна всё росла, тянулась выше и выше.

Вихрь был лишь предуготовлением к этому — вознесению знамени Дриджны, копья, которое есть Апокалипсис. Знамя, которое вздымается над целым континентом, увидят все. Вот наконец начинается война. Моя война.

Её голова запрокинулась, она позволила своему чародейскому зрению упиваться тем, что возносилось к самому краю небесной сферы. Любезная сестрица, узри, что ты сотворила.

В руках Скрипача дёрнулся арбалет. Языки пламени расцвели посреди беспокойного моря крыс, опалили, изжарили десятки мелких тварей.

Из ведущего сапёр теперь превратился в предводителя арьергарда: отряд начал отступать от кошмарного напора Гриллена.

— Д’иверс похитил могучие жизни, — сказала Апсалар, и Маппо, который пытался оттащить назад Икария, кивнул.

— Никогда прежде Гриллен не демонстрировал таких… объёмов…

Объёмов. Скрипач хмыкнул, переваривая это слово. Когда он в последний раз видел этого д’иверса, крыс были сотни. Теперь их были тысячи, быть может, десятки тысяч — сапёр бы не взялся угадать их число.

К отряду присоединился Пёс Зубец и вёл теперь отступление по боковым коридорам и узким тоннелям. Отряд пытался обойти Гриллена, больше ничего не оставалось.

Пока Икарий не потерял контроль над собой, и, боги, он почти сорвался. Почти.