Я владел ключом к этой загадке: Дерек, сиречь Нимрод, скрывал увечье, нанесенное ему жестоким отцом. Обнаруживавший его неполноценность навлекал на себя смерть.
Волшебник продолжал:
– Теперь он убивает по одному слуге в неделю, бранит генералов и угрожает жрецам. Для нас, писцов и счетоводов, представляет опасность чтение ему отчетов. Стоит нам сообщить Нимроду неприятные сведения, он отдает приказание побить нас, иногда сам берется за кнут и вымещает свой гнев на спине безвинного. Вчера я сам чуть было не испытал это на себе, мне едва удалось выпутаться.
– Каким образом?
– О, ерунда, небольшая ложь в последний момент.
Я усмехнулся его изворотливости.
– Ну, в этом-то ты дока, Гавейн…
– Я дурачу только тех, кто хочет быть одураченным.
– Молодец!
Он разозлился:
– Не торопись обвинять лжецов в бесчестье. Они угождают тем, кто не терпит правды. К тому же ты не кажешься мне человеком, который…
– Я? Я не трублю, я помалкиваю.
Он остановился и развернулся ко мне:
– Молчать не то же самое, что лгать, согласен. Зато ты лжешь, когда переодеваешься. Что означает этот нелепый вид, Нарам-Син? Зачем ты так вырядился?
– Я оделся целителем.
– Неправда! Мне никогда не встречался ощипанный, бритый и лысый целитель.
– Таково было требование Кубабы.
– Да что ты? Не забудь, что я спрошу у нее самой, чтобы проверить… Шутки в сторону: почему ты прячешься от Нимрода?
Разговор принимал опасный оборот. Я задумался о том, как бы сменить тему, но Гавейн не выпускал свою добычу:
– Ты что, язык проглотил? Позволь, я продолжу за тебя: если ты боишься, что Нимрод опознает тебя, значит вы уже знакомы. Ты хочешь, чтобы он об этом не догадался. Почему? Кто ты ему?
Я долго и пристально, не моргая, смотрел Гавейну в глаза, чтобы он оставил свои уловки и понял, что я ему не отвечу. Он поджал губы, а затем приоткрыл их, одарив меня широкой улыбкой:
– До чего же мне нравится, что между нами остается столько тайн.
Его лицо исказилось, лоб прорезали морщины, и он вернулся к своему рассказу:
– Нимрод близок к помешательству, его жестокость вот-вот перейдет все границы. Ты один можешь изменить ситуацию.
– Каким образом?
Он окаменел. Его руки заметались в поисках опоры, но не нашли ее.
– Позаботься о нем.
И повторил более твердо:
– Позаботься о нем как целитель. Вылечи его, потому что ты можешь его раскусить. Вылечи его, чтобы он не уничтожил Бавель и все вокруг. Дело пахнет резней, Нарам-Син, резней и смертью. Не его – нашей.
Он простился со мной, развернулся и направился по ведущей к храму Нисибы улочке, где матери зазывали своих сопливых мальчишек домой, а те, бросив игру в бабки, бежали к ним. Над кварталом стоял гул людских голосов, шагов и шорохов. По мере того как удалялся его странный силуэт, я все больше понимал, какие чувства и мысли одолевают Гавейна и что он хотел до меня донести: свой ужас перед тираном-разрушителем.
Потрясенный, я поднялся по ступеням, ведущим на дозорный путь, с которого открывался вид на обширную равнину.
Пейзаж погружался во тьму, к берегу причаливали последние лодки, небо постепенно мрачнело. Ласкавший нас днем легкий ветерок выдохся. Ничто не привлекало моего взгляда, кроме одинокого ослика и чуть дальше – крошечной черной коровы. От осклизлых ступеней поднимался запах мочи. У подножия стены я различил слабый огонек и склоненные над ним плечи и плешивые головы: крестьяне спорили из-за козы. Балюстрада, на которую я опирался локтями, пошла трещинами; то же самое творилось в моей душе. Что-то ломалось – в мире и у меня в сердце. Тревога терзала желудок и наполняла рот горечью. Завтрашний день мрачнел, как небо над равниной.
– Ну что, миленький, – окликнул меня слащавый голос. – Не желаешь прогуляться с красоткой?
Несколькими ступеньками ниже, прислонившись спиной к стене, стояла пышнотелая девица с глубоким декольте. Когда я обернулся, ее улыбка на мгновение исчезла, но тут же снова вернулась. Игривый взгляд приглашал следовать за ней.
«Прогуляться с красоткой?» Красоткой она не была, уродиной тоже; но она была живой, со своей слегка увядшей, чувственной и немало послужившей плотью – плотью, которую ласкали и наполняли. Я во всех подробностях разглядел ее крепкую шею, познавшую поцелуи, засосы и покусывания, шею, приманивавшую множество ртов. В теле этой уличной шлюхи была дерзость и что-то развязное и позорное, что делало ее неотразимой.
– Эй, красавчик, ты что, уснул?
«Красавчик»… Мгновение назад я чувствовал себя совершенно несчастным, но теперь меня накрыла мощная волна удовольствия. Сладострастный призыв этой женщины указывал путь к спасению. Да, я увернусь от всех своих сложностей, если стисну ее в объятьях, если буду целовать ее в губы и введу свой член в ее теплое нутро.
– Иду, – пробормотал я.
Спускаясь по ступенькам, я думал, что пошел за ней по странной причине: над желанием преобладала тревога.
