– Ничего у тебя не выйдет, – возразил спокойно Карим-бхай. – Никогда еще не чувствовал я такого удовлетворения, как в тот миг, когда открыл дверь в камеру Илангована. Это куда более захватывающее приключение, чем стащить печать из покоев Сумана-Коти, хо! – Он усмехнулся и, к удивлению Амира, подмигнул, кивнув в сторону Харини. – И я пел рядом с великой устад. Обрести такую славу – значит распрощаться с жизнью наилучшим образом.
Протестуя, Амир рычал, пытался вырваться. Ему хотелось кричать, но все мышцы, все кости его тела были измождены. Вереница Обреченных вновь пришла в движение, и, прежде чем човкидары, повинуясь приказу Харини, выпустили Амира, скованные пленники исчезли за поворотом дороги к порту.
– Амир… – промолвила было Харини ласково у него за спиной.
Но он уже бежал в тени горы, спеша во дворец к махарадже Орбалуну.
Вновь запахло корицей, и у Амира засосало под ложечкой. Он уже позабыл вкус последней еды, которую ему довелось съесть. Вокруг витали иллюзорные ощущения специй. Воспоминания о шафране, мираж кардамона. Лавровый лист в воображаемом бирьяни, не с козлятиной, но с кусочками Уст, горчащими на языке. В животе урчало, а голова разрывалась от картины, где силуэт Карим-бхая таял на тропе пряностей под лучами восходящего солнца. Новый день.
Он сдал свой шамшир и тальвар Калей човкидарам, стоящим на страже у покоев Орбалуна. Грудь у него ходила ходуном, слова цеплялись за кончик языка, готовые сорваться. Еле дождавшись, когда човкидар распахнет дверь, Амир ворвался в комнату.
Махараджа стоял на балконе и смотрел на порт. Плечи его поникли, волосы спадали на плечи, влажные и нечесаные, одет он был не в королевскую мантию, а в простую ночную рубашку. И выглядел как человек, готовый отречься от престола.
– А, Амир. Рад видеть, что с тобой все хорошо, – прохрипел махараджа.
Врата, неужели Орбалун плачет?
Орбалун утер глаза, повернулся и улыбнулся:
– Входи, мальчик мой. Смею заметить, ты выглядишь возмужавшим.
– Махараджа, Карим-бхая отправляют в Завиток. Вы должны этому помешать.
Пока он ждал ответа, у него вспотели ладони. Махараджа медленно махнул Амиру, приглашая на балкон, где росли паучник, нарциссы и мурайя. Перед Амиром открылся вид на Джанак, дуновение морского ветра коснулось его волос. Вдоль берега тянулся ряд кораблей, пришвартованных к молам. Самый большой из них, Корабль Обреченных, стоял в мрачном отдалении от остальных. Колонна пленников вливалась по сходне в его трюм. Карим-бхай казался крохотной точкой. Амир не был уверен, но как будто различил полотенце, обернутое у него вокруг головы.
Он учащенно задышал. Потом повернулся к Орбалуну, явно никак не озабоченному беспокойством Амира.
– Карим-бхай поклялся, что, если с ним что-то случится, вы его вытащите, – с повлажневшими глазами сказал Амир.
– Если бы он пришел ко мне, – пробормотал Орбалун, – может, я бы его и вытащил. Может быть. Наверное, – проговорил он почти рассеянно. Потом уже окрепшим голосом продолжил: – Но Хасмин отвел Карима прямиком к рани Зарибе.
В горле у Амира встал ком. Хасмина, конечно, можно понять. В последние несколько дней его жизнь изменилась так же круто, как жизнь Амира. Сначала задержка в Халморе. Потом Амир утащил из его кабинета медальон, попутно опростав ему на голову ведро с дерьмом. Амира и Карим-бхая пригласили на пир в честь афсал-дина и допустили в общество блюстителей престолов, позволив угощаться со стола наравне с Хасмином и другими гостями. Пираты из вратокасты схватили его и, как бревно, погрузили на корабль. Он получил удар по лицу от Секарана и претерпел позор путешествия через Завиток. И в завершение Карим-бхай пытался устроить побег в Черные Бухты Иланговану, человеку, которого Хасмин давно грезил утопить в Завитке, – об этом он и молился Устам перед каждой трапезой.
Хасмин получил сполна свою долю насмешек, довольно пережил превращений. Настолько, что даже пошел наперекор Орбалуну и последовал за инстинктами, укоренившимися в нем не за дни и даже не за недели, но за годы.
– Где он? – спросил Амир.
– Надзирает за погрузкой на корабль, – ответил Орбалун, зная, что Амир имеет в виду Хасмина. – Вот только неразумно будет изливать гнев на сенапати. Это добра не принесет.
По словам слуг-джанакари, после того как Хасмин отвел его прошлой ночью в тюрьму, Карим-бхай получил от стражников пятьдесят плетей. Амир удивился, сколько желчи способен накопить в себе человек, повинуясь наставлениям веры. Он уже не испытывал желания задушить Хасмина. Те дни остались далеко позади. Едва ли смерть очистит начальника човкидаров от зла, впитавшегося в его кости. Как и от того, которое он в своем воображении выдавал за исполнение долга.
– Вы ничего не можете сделать?
Блюститель престола Ралухи хранил неподвижность и мрачное выражение лица, устало наблюдая за разворачивающимся внизу действом.
– Боюсь, нет. Карим содействовал побегу Илангована. Его вина доказана.
