– Абсурдно? Да. Невозможно? Нет. Амир, я не думаю, что ты способен понять, как много значишь ты в моей жизни. Когда мы впервые повстречались в киле, меня учили презирать таких, как ты. С шести лет меня натаскивали на роль блюстительницы престола. Наставляли на путь, определенный писаниями, где каждая каста исполняет свой долг, и мой долг заключается в том, чтобы править. Для этого я рождена на свет. И все-таки я никогда не ощущала себя той, кем мне полагалось быть. Все, что я видела, – это кила и бесконечные непроходимые джунгли вокруг нее, и все остальное в этом одном цвете – однообразное, но не обязательно… одинаковое, понимаешь? А потом появился ты, и у меня словно разом выветрилось из головы все, чему меня учили. Ты принес с собой слова из далеких королевств, свои бесконечные истории, ты уходил и приходил опять, каждый раз с новыми рубцами, но всегда со своей… о Врата, со своей не знающей устали добротой. И я не могла понять, с какой стати мне положено смотреть на тебя свысока? Она казалась такой нелепой, эта любовь, которую почувствовала я к тебе, ведь привитое мне воспитание говорило, что твое место вне килы, среди восточников или где там еще положено селиться вратокасте в том или ином королевстве. И нет, Амир, вовсе не стремление взбунтоваться или поступить наперекор наставлениям толкнуло меня к тебе. Ты олицетворял собой все, что уже укоренилось в глубине моего сердца, но боялось дать росток, потому что я была покорна связанным со мной ожиданиям. Я находила эти взгляды ложными, но оглядывалась вокруг и видела в киле тысячи людей, смотревших на восточников как на грязь под ногами, и задавалась мыслью: не могут же все эти люди ошибаться в этом своем мнении. Но с тобой я обрела свободу. Даже на склонах килы, на речном берегу, так близко от всего, что порабощало меня, я, пусть и на краткий миг, чувствовала себя такой свободной. И я знала, чего хочу для тебя, для всех таких, как ты. Я пошла против родителей и жрецов, добиваясь выделения из казны денег на строительство для восточников новых домов. Я старалась убедить отца включить старейшину от восточников в его внутренний совет или хотя бы выделить для них дополнительные наделы земли за стенами килы для занятия сельским хозяйством. Я умоляла жрецов дать восточникам разрешение посещать посвященные Устам храмы. Меня ждало больше неудач, чем успехов. Кто я была такая? Девчонка четырнадцати или пятнадцати лет. Кто станет меня слушать? Самое главное, в нашем маленьком королевстве так мало места, и я не знала, что еще можно сделать. Даже мои привилегии имели границы. До тех пор… пока не пришла Мадира и не открыла мне глаза на истинные возможности.
Харини несколько раз глубоко вдохнула, прижимая руку к колотящемуся сердцу. Амир смотрел на нее как зачарованный.
– Поэтому не спрашивай меня, Амир, сработает ли план, – продолжила девушка. – Сама не ведаю. Знаю, как много поставлено на кон, но знаю также, что хочу, чтобы это сработало. Ради тебя, ради нас.
– Харини… – начал было Амир, но что-то привлекло его внимание.
Ведущая в темницу дверь в основании горы отворилась, из нее появилась колонна джанакских човкидаров, первые лучи рассвета блестели на их белых волосах. За ними, в цепях, длинной шеренгой тянулись пленники из вратокасты, захваченные флотом джанакари. Впереди процессии виднелась внушительная фигура Секарана. Избитые и измученные, обитатели Черных Бухт плелись за човкидарами по узкой тропе в тени горы.
Перед самым закрытием двери из нее, пошатываясь, вышел на свет холодного утра последний из приговоренных к Завитку.
Это был Карим-бхай.
Амир побежал вниз по тропе пряностей к линии заключенных. Нет, нет, нет. В последний раз он видел Карим-бхая перед камерой Илангована, сдерживающим нападение Хасмина. Выходит, човкидар схватил его? Врата, нельзя было бросать Карим-бхая одного!
Амир поскользнулся на гравии, и джанакари заметили его. Пленники из вратокасты приостановили свой траурный марш, наблюдая за ним. На лице Секарана застыла суровая мина.
– Он не сделал ничего дурного! – крикнул Амир, ни к кому конкретно не обращаясь.
Карим-бхай покачал головой, как если бы не ожидал такой глупости в столь ранний час дня.
Трое човкидаров преградили Амиру дорогу и схватили его. Один верно разглядел клеймо у него на горле и решил, будто это один из Обреченных.
– Заковать этого и поставить в линию, – распорядился он.
– Отпустите его, – прозвучал со склона строгий приказ.
Харини последовала за Амиром. Окруженная свитой из халдивиров, она сурово взирала на човкидаров до тех пор, пока те не поняли, кто она такая и что означает ее вмешательство.
– Амир, ты ему здесь не поможешь, – продолжила Харини. – Нужно не спорить с этими стражниками, но поговорить с Орбалуном.
– Пулла, не валяй дурака, – промолвил Карим-бхай разбитыми губами. – Со мной все будет хорошо. Со мной всегда все хорошо.
– Этого не должно было случиться. – Амир мотал головой, пытаясь вырываясь из рук удерживающих его човкидаров. – Я освобожу тебя, бхай.
