Для прогулки по ночному базару требовалась храбрость, потому как под угрозой оказывались и здоровье, и кошелек. Амир находился сегодня на грани помешательства. Его сознание разрывалось от множества правд, налетающих друг на друга с разных направлений и сталкивающихся, притом что он жестоко страдал от последствий перехода через Врата. Закутав шею в платок, он брел по рынку сам не свой. Незадавшаяся башара не помешала людям запрудить базар, но настроение царило унылое, а огни в окнах далекого дворца не горели, совсем как в Халморе. Поэтому рынок был похож на собрание запахов и шагов под звездным небом.
В перепалке во время торга Амир слышал про обычные притеснения со стороны высокожителей. Ничего нового. Эхо этих слов давно уже отпечаталось у него в мозгу.
Протискиваясь через толпу, он поймал себя на мысли, что притесняют не только его. Среди высокожителей есть своя иерархия, неравенство, проявляющееся не столько в чинимых обидах и ограничениях, сколько в мягкой демонстрации превосходства.
Амиру не было до них дела. Он шел на удары бубна, звучащие из долины. Неужто в Чаше праздник? И это после неудачной башары! Высшие касты придут в ужас. Этот маленький бунт заставил его улыбнуться.
Чем глубже погружался он в Чашу, тем более скученно стояли дома, тем обшарпаннее выглядели кирпичи, реже встречались огни, громче лаяли собаки, чаще встречались помои на улице, сильнее пахло отбросами и сжигаемым мусором.
Все привычно – запах дома.
Чашники собрались там, где сходились грязные дороги и широкие ступени, – на площади у подножия лестницы, у большого костра. В Чаше родился ребенок, в честь чего и устроили торжества. Света хватало, чтобы уравновесить тьму в далеком дворце Ралухи наверху, а музыки – чтобы заглушить шум базара.
В центре круга стоял Карим-бхай и пел, а люди внимали ему, как если бы перед ними был великий устад[24]. Он любил петь, особенно когда было кому его слушать. Вся та энергия, которую вытягивало из него ремесло носителя, изливалась в этом голосе, воспламеняя Чашу так, что мало кто мог потягаться с ним.
Другие носители тоже присутствовали. Все они давали отдых спине, сидя на лавках или прислонившись к стенам своих глинобитных домов, вытянув ноги на верандах, обнажая в ленивых усмешках перепачканные бетелем зубы. Бабушки стояли под балками, искоса поглядывая на фигуры танцоров у огня.
Целый сектор площади был оставлен под угощение. По прикидке Амира, тут должны были подавать бирьяни[25], только дешевой разновидности. Его не привлекало это блюдо, приготовленное без муската, лаврового листа и кумина, а этих специй чашникам выдавали меньше всего. С другой стороны, будут тамариндовый расам[26], толченая тыква и понгал[27] с кусочками пальмового сахара. И пахта. Какой может быть праздник для чашника без пахты, сдобренной куркумой, перцем и – редкостью из редкостей – листьями кориандра, контрабандой доставленных в Ралуху Илангованом, а также посыпкой из молотого чили? Вот только достаточно ли у них в этот раз пряностей? Амир сомневался. Угощение будет скромное, но от души.
Амир устоял перед искушением и стал протискиваться через толпу, крича на тех, кто кричал на него, подмигивая тем, кто подмигивал ему. В неровном свете костра никто не замечал кровавых пятен на рубахе Амира. Кабира он разыскал среди танцующих: выделяющийся низким ростом одиннадцатилетний парнишка скакал между взрослыми. Напротив располагалась амма. Она сидела на стуле, по одну сторону от нее стоял Панджаварнам-диди, по другую Гульбега-диди, а у ног спала собака. Одной рукой амма поддерживала вздувшийся живот, другую – положила под голову. Она с усмешкой наблюдала за танцорами. От света и жара на ее лице обильно выступил пот.
Завидев приближающегося Амира, она улыбнулась и утерла запястьем лоб. Он едва заметно качнул головой, от чего улыбка сошла с лица аммы. В этот миг Амир ненавидел себя за то, что стал причиной такой реакции. После того как аппа бросил их и пропал, ему хотелось, чтобы амма огорчалась как можно реже. Он молчал, пока она переживала горе на свой лад. Он уходил, забрав с собой Кабира, в дом к Карим-бхаю, если у нее возникало желание предаться удовольствиям плоти. И вот теперь последствия этих утех зрели в ее чреве, и даже она сама не могла сказать, кто отец малыша.
Для нее это не имело значения.
Амир молился, чтобы родилась девочка. Девочки редко появляются на свет с меткой пряностей.
– Ты почему так поздно? – спросила амма, перекрикивая музыку и гомон.
У него не хватило сил рассказать ей, что Хасмин задумал для Кабира или о своих злоключениях в Халморе.
– Да так, бродил по базару, – ответил он.
Амма устало кивнула, но в ее взгляде Амир прочитал другую реплику. «Это ничего, – гласила она. – Мы попробуем в другой раз. Я знаю, рано или поздно ты его найдешь. Если нет, уходите вдвоем, ты и Кабир. Я останусь здесь, в Ралухе».
Эта мысль словно ужалила его. Но прежде, чем он успел сказать еще что-то, Карим-бхай сгреб его в жаркие объятия и оттащил в сторону. Его место певца занял кто-то другой.
