Стоит перед узкой дорожкой в будущее небольшой строй, говорит свои речи мулла. И только Аллаху известно, что будет дальше…
– Такбир!
– Аллаху Акбар! – выдыхает строй
– Такбир! – кричит мулла изо всех сил
– Аллаху Акбар! – кричат воины джихада, подняв в качестве подтверждении своей принадлежности к исламу указательный палец левой руки. Это означает – Аллах один, и нет ему сотоварища…
– Такбир!!!
– Аллаху Акбар!!! – гремит в горах
– Такбир!
– Аллаху Акбар!
Рыжий бородач, по имени Лайам О'Нил сторожко обернулся, положив руку на рубчатую, обернутую черной диэлектрической изолентой рукоятку канадского Браунинга. Идущий по тропинке человек – поднял руки шутливо
– Эй, это всего лишь я.
– Не подходи так…
– Перестань, рыжий – рассмеялся Гордон Колдфильд, бывший гвардеец пулеметного полка[150] – ты совсем психом стал.
– Слышишь? – кивнул назад шотландец – станешь от этого психом.
– Эй! Они же на нашей стороне…
– Пока брат. Пока.
Говорить особенно было не о чем. Они стояли над стофутовыми обрывом и смотрели, как солнце красное от крови, не той что пролилась, а той, что обежала пролиться – подстреленным чибисом падает на землю.
– Будешь? – гвардеец достал сигариллы в металлической коробке, внушительно потряс
– Кубинские?
– Они самые, брат. Настоящие Партагас, не фуфло какое-нибудь…
Шотландец помял сигариллу в пальцах
– Знаешь, друг…
– А?
Шотландец сунул сигариллу в рот.
– Да нет. Ничего…
Этот человек – подошел к Велехову, когда тот, расплескивая скопившуюся злобу, собирался ехать в город. Третий день – он пребывал при штабе походного атамана, третий день – пытался решить вопросы, которые надо было решить – в ожидании, пока вышедший из Басры пароход привезет положенное снаряжение – и третий день чувствовал, как его медленно засасывает мелкая и мерзкая трясина. Все одно и то же – и везде одно и то же. На языке казенном – обюрокрачивание и формализм, на языке казачьем – приличными словами и не скажешь. От любых предложений – открещивались трясли бородами – мол, к старине надо лепиться, как деды делали, так и нам положено. Хотя пулемет – Хайрем Стивен Максим изобрел почитай полвека назад, и только один хорошо укрепившийся пулеметный расчет с достаточным количеством припасов – способен остановить атаку кавалерийского эскадрона. А самолет – способен только пройдя на низкой высоте, так испугать лошадей, что эскадрон и без единого выстрела станет небоеспособным. Но нет же – все к старине лепятся, не понимая, что еще немного – и казаки станут просто ряжеными, а не военной силой.[151] Как скоморохи на ярмарке.
У машины, едва ли не потрескивающей от нестерпимого зноя – Велехова окликнул человек. Одет он был не по форме – некое ее подобие, грубая, местного раскроя ткань, цвета среднего между желтым и коричневым – как этот цвет назывался, стыдливо умолчим. Вместо головного убора – что-то вроде капюшона, из той же ткани, ободранного. Единственно, что роднит сего странного, непонятно как попавшего человека с казаками – короткие, обрезанные офицерские сапоги. Один глаз – закрыт черной повязкой, как у пирата, на лице – виден шрам, извилистый, свежий, еще не успевший потемнеть под солнцем.
В целом – человек выглядел настолько похожим на бандита с большой дороги, что Велехов машинально коснулся гладкой стали Маузера, висящего у бедра.
– Хорунжий Велехов? – спросил неизвестный, топчась у машины
– Честь имею… – сухо ответил Велехов
– Старший урядник Волков. Дело до вас имею, господин хорунжий…
Велехов выразительно посмотрел на небо. Пекло и в самом деле изрядно, и дневной сон – здесь святое. Без оного – и солнечный удар запросто…
– Так то оно так, да лучше по дороге поговорить. У меня машина, господин хорунжий…
Здорово…
Казак, больше похожий на бандита – доверия не внушал, еще больше – не внушало доверия то, что у него была машина. Спросить кого, справки наводить – не лучшее решение, признак трусости, да и неуважение.
– Войска какого?
– Донского, ваше благородие…
– А станицы?
– Цыганами кличут, ваше благородие…
Цыгане…
Лишние люди этого не знали. Цыганами – кликали казаков с со станицы Кумшацкой, людей весьма и весьма отчаянных. Пошло это ровно с тех самых пор, как казаки собрались, ожидая архиерея – а вместо него на телеге вкатил цыган, что было немалым срамом. Казаки цыгана побили смертным боем – но кличка осталась, обидная кстати. И никто лишний – ее знать не мог, на Востоке – тем более. Разве только услыхали где – да казаки таким не хвастают, наоборот – могут и морду набить…
– Какое я тебе благородие. Пошли, что ли…
На проходной, под пулеметами – и в самом деле стоял автомобиль, без водителя. И весьма даже знатный автомобиль – Мерседес, африканского образца, проходимый и неприхотливый, но стоящий – жуть. Старший урядник Волков – легко подтянулся на руках, маханул в машину. Сидения – изначально, немцы обтягивали их химической кожей[152] – кто-то заботливо обтянул старым парашютным шелком. Что же, предусмотрительно, весьма предусмотрительно…
