Но он рассказал ей про старого еврея – Натарзона из Багдада, и про то, что он думает о международной обстановке, и еще много-много чего другого. Она заинтересовалась тем, что он ехал с Востока, с дикой и необъезженной еще земли – и он рассказал ей про минареты под распахнутым настежь, белым от зноя небом, про Стимер, единственный цивилизованный район Адена с уменьшенной копией британского Биг-Бэна шести метров в высоту. Про мужчин в длинных юбках и с кривыми кинжалами, которые помнят весь свой род до двенадцатого колена и готовы мстить за унижение, произошедшее триста лет назад. Про ослепительно-белые соляные поля Адена, про неприступные горы Аденского нагорья и кратер старого вулкана, на склонах которого и построили старую, англизированную часть Адена. Про черный песок русалочьего пляжа – тоже британского. Итак он говорил, говорил, говорил, рассказывая и про смешное и, наверное, про грустное. И вдруг он понял, что не дает даме сказать, вот наверное, уже полчаса как – и это само по себе невежливо и неприемлемо.
И он посмотрел на нее с таким несчастным и растерянным видом, бессловно прося прощения за невоспитанность, что она искренне рассмеялась.
– Простите… – сказал он – покорнейше прошу простить. Я, наверное, утомил вас своими рассказами, да?
Она снова повела плечиками
– Ну почему же. Иные и сказать ничего не могут, кроме как "сударыня, пятьсот целковых и никто ничего не узнает"…
Князя как холодным душем окатило. Все таки надо было помнить – она не более чем кафе-шантанная певичка. Тогда какого хрена…
Она улыбнулась, соблазнительно и странно.
– А знаете, что я отвечаю?
– Не могу знать, сударыня
– Давайте две тысячи и рассказывайте хоть на каждом углу
Она порочно улыбнулась
– Но так я не всем. Только тем, кто мне нравится. Как вы, например…
– Вы кстати, так и не представились, сударь. Вы не находите это невежливым?
– Прошу простить…
– Не извиняйтесь, черт побери, я это ненавижу!
– Князь Владимир Шаховской, военный авиатор.
– О…
Непонятно было, то ли это было воспринято с восторгом, то ли, наоборот – с разочарованием.
Князь встал, пригладил волосы
– Сударыня, я отлучусь ненадолго.
Про себя он загадал, что даст ей возможность уйти. Если он вернется в вагон – ресторан и не увидит ее за столиком, то значит – так тому и быть. Две тысячи – и рассказывайте, кому хотите…
Североамериканский пульман – мягко, почти бесшумно шел по стыкам. Он закрыл за собой дверь ретирады, довольно просторной, посмотрел на себя в зеркало. Конечно… выглядел он не очень, ранение и долгое путешествие никого не делают привлекательнее. На полочке перед зеркалом – стоял флакон Шипра с пульверизатором он уже взял его, как вдруг подумал, как идиотски он будет выглядеть: князь, пользующийся общественным флаконом Шипра. В раковину с шипением хлынула вода, он плеснул ей в лицо, провел мокрой ладонью по волосам. Ну… будь что будет.
Осторожность кричала ему держаться от этой истории подальше – но он заткнул ей глотку. Маэстро, ваш выход…
Лязгнул засов. Князь еще раз пригладил волосы, толкнул дверь…
– Закурить есть, солдатик?
Старуха – одна из тех, что сидела за столиками тем, в ресторане, а теперь стояла у ретирады, сбрасывая пепел в воющую черную тьму за окном – обернулась к нему. Явно из простонародья… сам выросший в дворянской среде князь определять это умел – но хорошо, дорого и со вкусом одетая. Со вкусом – совсем не так, как одеваются нувориши, слишком дорого, шикарно и ярко. На вид от пятидесяти до шестидесяти… этакая гранд-дама, вынырнувшая из давних и сладких времен до Мировой. Черная шляпка без вуали, запоминающиеся зеленые глаза, в меру пудры, помады и туши. Но почему то хотелось называть ее старуха… хотя это была благородная, не стыдящаяся саму себя старость…
На еврейку не похожа, на дворянку тоже. Смесь кровей, явно с армянской или турецкой. Не разберешь…
– Простите покорно, не курю… – сказал князь, не желая разговора. На уме у него было нечто совсем другое…
– И вести себя не умеешь… – сказала старуха
Рука князя, уже взявшаяся за медяшку дверной ручки остановилась.
– Простите?
– Зашел в незнакомое место, осмотрись. Если тебе не рады – прояви уважение, уйди. На чужой кусок рот не разевай, веди себя скромно. Если тебе намекают – опять-таки, прояви уважение, не пренебрегай…
– Простите, не вполне понимаю.
– Все ты понимаешь. Кореша твои – уже поняли, а ты сидишь, раскрылился. Твое счастье – Ефим в настроении добром, не то бы…
– Сударыня, не имею чести вас знать и не имею чести вас понимать.
– И до Воронежа не доедешь… – спокойно сказала старуха
– А вы, простите, кто? – спросил князь, внимательно разглядывая пожилую даму
– Роза Павловна мое имя. Фамилию назвать, или обойдемся?
– Думаю, обойдемся…
Пожилая дама посмотрела на него с каким-то сожалением, как на калеку. Манерно выпустила дым – она курила черную, тонкую сигарету бессарабских фабрик Хлунова.
– Молодой ты. Глупый. Горячий. Тебе добра хотят, а ты…
