Врата скорби (Часть 2) полностью

Обернулся. С другой стороны был город – виднелись редкие, двухэтажные строения, все остальное – половодье плоских, одинаковых крыш, разбавленное бледно-зеленым цветом держащейся из последних сил зелени. Какие-то стальные вышки вдалеке, антенные что ли, и обязательно для восточного города – тонкие шпили минаретов. Просто удивительно – что в этом городе, в этой помойке на краю света – можно родиться, прожить всю жизнь и умереть, так и не видя ничего, кроме этой пустыни и этих занесенных песком улиц. Целая жизнь в этом маленьком, грязном мирке. Умереть, не зная, что такое настоящее море, не видя восторгов Генеральского сада, соблазнов одесских пляжей и ресторанов. Даже море здесь какое-то ненормальное, грязное – он уже успел увидеть. Совсем не Черное, на берегу которого он вырос. Неужели кто-то здесь живет по доброй воле?

И тут ему в голову пришла мысль, которая до этого – не приходила. Говорят, что взрослый человек исправиться не может, некоторые уголовники нарочно делают себе татуировку МИР – меня исправит расстрел. На самом деле это не так – взрослый человек может измениться и исправиться, но только не на каторге, каторга тут как раз и не поможет. Каких то общих для всех рецептов исправления нет – надо просто, чтобы в какой-то момент человек посмотрел на все вокруг себя другими глазами и увидел то, что до этого он не видел, и чему не придавал значения. И, забегая вперед, потом Митька осознал, что именно здесь, в Лахедже, на краю обитаемого мира, на краю пустыни – он вдруг осознал кое-что, что до этого не осознавал. Как вор – он противостоял обществу, как член воровской общины – он утверждал своими действиями совершенно иные, противоположные и глубоко чуждые нормальному обществу ценности. Например – вор не должен работать, никогда, вор не должен зарабатывать деньги, он должен добывать их только и исключительно преступлением. Как они говорили в таких случаях – пусть лошадь работает, она сильная. Но здесь и сейчас, в Лахедже, увидев работающих из-под палки арабов, и увидев, как и где они живут – он вдруг понял, что одно является прямым следствием другого. Что если не работать – то именно так и будет выглядеть мир вокруг тебя. Грязная, занесенная песком дыра.

А что будет если и у них, в его родном городе – перестанут работать? Во что он тогда превратится, во что превратится Одесса?

Сильный удар – сшиб его с сидения, на котором он стоял ногами, и он полетел на землю, сильно ударившись плечом, боком и головой

– Ты что, идиот!? – проорал Волков

Митька зашевелился на земле. Мысли были какие-то… медленные.

– Вот ведь… придурок.

– Кхе-кхе…

– Идиот! Ты какого шайтана туда полез?

– Посмотреть…хотел – разлепил губы Митька – простите, что с ногами…

– Вот, идиот… – Волков отстегнул фляжку, бросил вору – пей! Два глотка, не меньше…

Митька отвернул горловину стандартной армейской фляги, удивляясь, почему у него пальцы какие-то… невлашные,[33] что ли? От первого же глотка его вытошнило, показалось, что там моча.

– Придурок… – Волков с недюжинной силой поднял его, поволок в строение – идиот.

Только в тени – Митька пришел в себя. Выхлебал полфляги чудовищной, больше похожей на мочу воды.

– Что…за дрянь – прокаркал он

– Не дрянь. Соленая и кипяченая вода – сказал Волков – ты тут до солнечного удара достоялся, придурок. Как думаешь, для чего я над передними тент натянул.

– От песка, наверное.