Валерке повезло — один из сорвавшихся контейнеров ударил в колпак моего «Омара» сантиметрах возле его головы — на месте удара сейчас красовалась звёздочка из белых паутинок-трещин. Еще десяток сантиметров, прикинул я, и емупришлось бы скверно — тяжёлый контейнер легко расплющил бы шлем «Кондора» вместе с содержимым.
— А датчики? — микрофоном завладел Гарнье, не утруждавший себя позывными и прочими правилами радиообмена. — Датчики вы успели поставить, хоть один? У меня тут нет показаний…
— Не успели. — коротко ответил я. — Вся исследовательская аппаратура в результате аварии была утрачена.
И снова чистая правда, хоть и не вся: тот, первый датчик, который Леднёв успел прикрепить к стенке колодца, разнесло на элементарные частицы. Или не разнесло? «Лагранж» ведь накрыло точно таким же выбросом, однако станция уцелела, хоть и оказалась в системе Сатурна…
И тут до француза дошёл смысл предыдущей моей фразы — да так, что он, судя по стуку, выронил из рук микрофон.
— Говорите, в глубине «Провала» тахионное зеркало? Но откуда… как это возможно? Вы можете сделать фотогра…
Договорить он не успел — микрофоном снова завладел Леонов.
— Орбита — Первому. Категорически запрещаю приближаться к объекту для проведения фотосъёмок. Категорически, Первый! Как поняли?
На заднем плане раздались возмущённые вопли на французском. Гарнье, Так ему и надо, мстительно подумал я, а то фотографии, датчики — а на живых людей, значит, наплевать?..
— Вас понял, Орбита, к объекту не приближаться, фотосъёмку не производить. Собираюсь совершить посадку в двухстах метрах от края «Провала», чтобы произвести осмотр буксировщика Второго и его самого.
— Орбита — первому. Ваше решение одобряю, действуйте. И, после секундной паузы:
— Удачи вам, ребятки, берегите себя…
Светофильтр Димкиного шлема я сдвинул на лоб, когда извлёк его из кокона «омара» для осмотра, и мог теперь сполна насладиться сменой выражений физиономии — от недоумению к гневу и, наконец, к досаде. Он пришёл в себя после того как я, вскрыв коробочку на левом плече его «Кондора», сделал ему по очереди тонизирующую и обезболивающую инъекции. Вторая оказалась лишней — ни переломов, ни иных серьёзных травм у начальника нашей группы похоже, не было.
— Уф-ф… — он помотал головой внутри гермошлема. — чтобы я вас хоть раз ещё послушал…
— Да ладно тебе! — Леднёв уже успел прийти в себя и теперь преувеличенно бодрился. — Подумаешь, ну помяло твой «омар», ну сам ударился слегка, было бы о чём говорить! Доберёмся до «Лагранжа» — полежишь в каюте, таблеточку примешь. Мира тебе на скрипке поиграет, кота, опять же, потискаешь, говорят, помогает. Вот увидишь, всё как рукой снимет!
Я смолчал, ощущая, как внутри, в районе диафрагмы, формируется обжигающий ком. Если скажет ещё что-нибудь в этом роде, я отвешу ему пендель — прямо так, в скафандре, и плевать, что панцирь «Кондора» не позволить астрофизику ощутить весь накал моего гнева. Он что, не понял, что мы прошли по самому-самому краю, по очень острому лезвию? Тут поневоле задумаешься о весьма красноречивых аналогиях — и что-то слишком часто я на них натыкаюсь в последнее время…
