Врата в Сатурн (СИ) полностью

Мне повезло — прозрачный колпак «омара» выдержал это давление, а минуту спустя подоспел и Дима. Он завёл резервный фал за лыжу и в два рывка, едва не спалив мотор лебёдки, вытащил меня из этого капкана. Корабль же, избавившись от помехи в моём лице, спокойненько встал на предназначенное ему место, где и был надлежащим образом закреплён.

Казалось бы, всё закончилось благополучно? Ан нет — истинный масштаб катастрофы дошёл до меня только спустя четверть часа, когда мы с Димой завели искалеченный буксировщик в ангар. Кокон действительно уцелел — но сорвало правую клешню, снесло установленные на раме прожекторы — и, самое скверное, расплющило блок двигателей. Теперь из четырёх маневровых и двух ходовых дюз действовала только одна, и я с ужасом осознал, что вместо того, чтобы людям на «Лагранже» несколько лишних недель жизни, позволив дождаться спасателей, мы, наоборот сократили этот срок. Наш единственный «омар» безнадёжно вышел из строя, и лететь на Энцелад за ледяными брусками — единственным источником воды и кислорода для населения станции, — теперь не на чем…'

Надежда умирает последней — так, кажется, гласит расхожая мудрость? Я был жив, хотя отпущенное мне, как и прочим обитателям «Лагранжа», время неумолимо подходило к концу. Да, энергии было вдоволь, даже больше, чем нужно, но запасы воды и кислорода неумолимо таяли, да и продовольствие медленно, но верно подходило к концу. Будь дело только в нем, мы могли бы продержаться ещё месяца полтора — но не будешь же утолять жажду консервированным мясом и дышать овсяными хлопьями?

Сообщение Гарнье застало меня в ангаре, где я возился с «Омаром», пытаясь реанимировать его при помощи деталей, снятых с искалеченного Диминого «краба». Затея была заведомо провальная, и в другое время я не стал бы тратить на неё силы — но сейчас заняться мне было решительно нечем, вот я и убивал время, прогоняя, как мог, призрак неотвратимо приближающейся гибели. В самом деле: покорно ждать, считая дни и часы до того неизбежного момента, когда иссякнет кислород в последнем баллоне, и система регенерации уже не будет справляться с растущей концентрацией углекислоты и прочей дряни в воздухе — нет уж, благодарю покорно! В предыдущей жизни мне доводилось смотреть фильмы о подводниках, задыхающихся в отравленной атмосфере своих затонувших субмарин, и я всячески гнал от себя эти картинки.

Хрип внезапно ожившего интеркома отвлёк меня от похоронных мыслей.

— Двадцать семь минут назад, — голос Леонова звучал торжественно, словно у Левитана, зачитывающего сводку Совинформбюро, — наша аппаратура зафиксировали мощнейший выброс из «обруча». Вскоре после этого над колодцем был обнаружен быстро движущийся металлический объект. К настоящему моменту он вышел на орбиту планетоида и движется по эллиптической траектории на высоте сорока трёх километров, то есть немногим ниже «Лагранжа», на удалении двухсот сорока километров о станции; орбитальная скорость объекта несколько выше нашей, так что он от нас «убегает».

Леонов умолк, и в течение полуминуты мы слышали только его тяжёлое дыхание.

— А теперь самое главное, товарищи: анализ радиолокационного отпечатка объекта и наблюдение в оптическом диапазоне позволили со всей непреложностью установить — упомянутый объект не что иное, как стандартный орбитальный контейнер, предназначенный для перемещения грузов через «батуты». Земля прислала посылку, и теперь нам предстоит придумать, как до неё дотянуться.

— Значит, не излучает, профессор? — спросил Леонов. Лицо у начальника станции было серым от недосыпания, веки набрякли, под глазами легли тёмные круги.

— Нет, мсье… — Гарнье развёл руками. Он тоже выглядел уставшим. — Во всех диапазонах пусто, одни помехи. Но кое-какие сигналы всё же есть — мощные световые вспышки. Длительность и периодичность их меняется, образуя непрерывно повторяющуюся последовательность. Оказалось, что это фраза, передаваемая обыкновенной азбукой Морзе.