— Закройте ее! — крикнул кто-то, лишь только я, толкнув дверь, шагнул внутрь. Голос исходил от плавающего в воздухе над углом прилавка огромного белого яйца. Вглядевшись, я понял, что это вовсе не яйцо, а лысина какого-то старичка, вцепившегося в прилавок. Его тщедушное костлявое тело висело в воздухе, колышимое сквозняком от открытой мною двери, словно было сделано из мыльных пузырей. В некотором изумлении я пнул дверь пяткой. Та закрылась, и человечек шлепнулся на пол, но тут же, улыбаясь, поднялся на ноги.
— Рад снова вас видеть, — проскрипел он. Похоже, его голосовые связки тоже были здорово пропылены. Как всё в лавчонке. Когда дверь закрылась, мне показалось, что я оказался внутри огромной пропыленной головы, закрывшей глаза. Нет, света было достаточно. Но это был не дневной и не искусственный свет, а что-то вроде света, отраженного бледными — очень бледными — щеками. Не могу сказать, чтобы этот свет понравился.
— Почему вы сказали — «снова»? — с некоторые раздражением спросил я. — Вы же меня никогда раньше не видели.
— Разумеется видел — когда вы вошли. Я упал, а потом поднялся и снова вас увидел, — вывернулся старикашка и расплылся в улыбке. — Чем могу служить?
— Ну, — ответил я, — я прочел вашу вывеску. Найдется ли у вас бутылка с хорошим содержимым?
— А что вы хотите?
— А что у вас есть?
Вместо ответа он вдруг разразился стихами, которые я и сегодня помню слово в слово:
— Эй, эй, постойте! — оборвал его я. — Вы что, всерьез торгуете кровью дракона, чернилами отца Бэкона и прочей дребеденью?
Он быстро покивал и заулыбался во всю свою невозможную физиономию.
— Все настоящее, без подделок? — настаивал я. Он снова покивал.
— Вы хотите сказать, что вот так стоите тут, в этом городе, средь бела дня и, не боясь, что вам попортят карточку, несете чушь и ждете, что я — я, образованный, интеллектуальный человек...
— Вы очень невежественны, вдвое более глупы, чем невежественны, и вдвое более напыщенны, чем глупы, — тихо сказал он.
Я метнул на него взгляд, каким можно испепелить человека на месте, потянулся к дверной ручке — и застыл. В самом буквальном смысле. Старикашка выудил откуда-то допотопный пульверизатор с резиновой грушей и пару раз брызнул на меня, когда я поворачивался. И Господи помилуй, я просто не мог шевельнуться! Зато ругаться я мог по-прежнему и, клянусь, использовал эту возможность на все сто!
Хозяин лавчонки выбрался из-за прилавка и подбежал ко мне. Похоже, что за стойкой он стоял на ящике, потому что в нем было никак не больше трех футов роста. Он ухватился за фалды моего пиджака, мигом вскарабкался мне на плечи и затем съехал оттуда прямо на руку, протянутую к дверям. Он сидел у меня на руке, болтал ножками и хихикал. По-моему, он вообще ничего не весил.
Когда мой запас ругательств иссяк — а я считаю делом чести не повторяться, — он сказал:
— Ну как,
— Сейчас же отпусти меня, — прорычал я, — не то я так тебе врежу, что у тебя мозги через зад вылетят!
Он только хихикнул.
Я вновь попытался высвободиться, но тщетно. Как если бы кожа моя превратилась вдруг в кокон из легированной высокоуглеродистой стали. Я снова принялся ругаться, но уже от бессилия.
— Вы просто возомнили о себе невесть что, — объяснил владелец «Борговли тутылками». — А взгляните-ка на себя! Да я бы не нанял вас даже стекла мыть. Вы хотите жениться на девице, которая привыкла, прямо скажем, к полурастительному существованию, и дуетесь на весь белый свет, когда она вас отвергает. А знаете, почему она вам отказала? Потому что у вас нет и никогда не будет работы. Вы неудачник. Вы бездельник. Вы не умеете и не желаете жить своим трудом. Хи! Хи! И вы позволяете себе учить своих ближних! Так вот, будь я на вашем месте, я бы
