Я удивленно взглянул на него. Обычно папа скуп на похвалы. А сейчас он смотрел на меня и подбирал слова.
– Я всегда тобой гордился, Трилле. Но это… Ты хороший человек, Трилле.
– Думаешь? – спросил я недоверчиво.
Папа кивнул, опустил глаза и стал взбивать венчиком соус. Я пошел раскладывать на столе салфетки и от радости и смущения накрыл на деда тоже.
Его перевели из больницы в реабилитационный центр. Я ездил к нему на велосипеде после завтрака. Из-за потери крови он слабый и несчастный, и рука никогда не сможет действовать как раньше.
Дед спал, когда я пришел. Сколько я себя помню, всегда он заботился обо мне. Рядом с ним я чувствовал себя в безопасности, как птенец чайки. А теперь, судя по всему, пора мне опекать его.
Я тихо присел на стул у кровати.
Вскоре дед проснулся. Улыбнулся слабой улыбкой.
– Дружище Трилле сам припарковал «Тролля»…
И снова заснул.
Теперь я стоял у стола и смотрел на лишнюю тарелку. И решил ее оставить. Дед ведь не умер. Я оглядел стол. По краям высились бутылки со смородиновым соком и светились как рубины под лучами февральского солнца. В центре над самой большой нашей чугунной кастрюлей поднимались клубы пара. Мы с папой переглянулись с гордостью.
Когда все собрались, Лена прочистила горло и сказала:
– Я хочу начать с тоста за курицу номер семь. Единственную в своем роде участницу заездов «Формулы-1» в Щепки-Матильды. К сожалению, она умерла совсем молодой.
– Ну уж не совсем, – пробормотал папа, но стакан свой поднял.
– И за Трилле, – сказала Минда, – самого юного в мире спасателя.
А потом мы ели фрикасе из курицы, приготовленное так же, как его готовила бабушка. И как готовили ее родители на Коббхолмене.
Я сидел и мечтал, что вот бы Биргитта была сейчас с нами. И почувствовала бы, как все связано. Как мне растолковать ей, что курица на столе взялась не из воздуха? И знает ли она о деде? Сегодня мне непременно надо съездить в Холмы.
– Можно мы возьмем остатки Ларсу? – спросила Лена, когда мы расправились с десертом и уже осоловели от еды. – В конце концов, это он зарезал часть сегодняшнего обеда.
Папа ответил, что и сам собирался так сделать, и сложил все в огромный пластиковый контейнер.
Когда мы доехали до большой дороги, я переложил его на багажник к Лене.
– Ты сама отвези, я у него утром был, – сказал я.
Лена нахмурилась и собралась что-то ответить, но я уже укатил.
Вот так и вышло, что в тот вечер мы поехали каждый своей дорогой. Лена – к деду, я – в Холмы к Биргитте. И в следующие месяцы такое повторялось не раз.
Просто в одночасье началась весна. Желтые одуванчики заполонили канавы и были похожи на россыпь звезд. Море ярко блестело, а на склоне на полдороге к Холмам среди прошлогодней травы проклюнулись белые ветреницы. Я видел, что их больше с каждым днем, ведь я каждый день навещал Биргитту и ее семейство. И даже начал привыкать к вегетарианской еде.
После несчастья мне удалось наконец спокойно поговорить с Биргиттой. И оказалось, что курица яйца выеденного не стоит, если хорошенько посмеяться над ней вдвоем.
И в школе все поменялось. Утром после спасательной операции я заявился в сапогах. Мне надоело ходить с мокрыми ногами, и плевать я хотел, что подумает об этом Кай-Томми и как он будет морщить нос. Короче, жизнь моя стала легче по всем статьям, кроме одной – обстановки дома, в Щепки-Матильды.
Не знаю, чего я ждал от возвращения деда домой. Но я рисовал себе картину, как мы сидим у него в подвале, говорим о случившемся и оба качаем головой, вспоминая огромного палтуса и драматические события. Я рассчитывал, что дед, по крайней мере, тепло посмотрит на меня и скажет спасибо, как сделал папа. Но дед молчал. Как будто бы вся сцена с зажатой переметом рукой мне привиделась. Он бродил среди нас как тень, прижав руку к телу, сгорбившись и повесив голову, чего я раньше за ним не замечал. Может, он сердится?
В первый же; день, когда солнце стало припекать по-настоящему, я предложил деду:
– Давай сходим в лодочный сарай.
Он быстро провел рукой по лицу и сказал, что пока не в форме.
– В другой раз, может быть, – добавил он скороговоркой, не глядя на меня.
– Ну хорошо.
Я постарался не выдать своего разочарования.
Снова спросил через несколько дней, но опять услышал про другой раз.
И какая-то пустота появилась в душе. Почему он не хочет проводить со мной время?
И Лена больше не хлопала входной дверью, сотрясая наш дом. Сначала мне показалось, что это неплохо, но на самом деле я от этого грустил. Она все время пропадала на своих идиотских тренировках, а если мы пересекались, была сама на себя не похожа – тихая и молчаливая.
А потом, мирным субботним утром, через несколько недель после возвращения деда, все стало гораздо-гораздо неприятнее. Потому что я увидел в окно, как дед с Леной идут вдвоем в лодочный сарай. На нем впервые после несчастья был рабочий комбинезон, а Лена несла ящик с инструментами.
У меня чуть слезы не полились, так я рассердился. Почему они не позвали меня с собой?
Я с трудом сглотнул комок в горле, отошел от окна и поехал в Холмы. Пусть делают что хотят.
