С тех пор Биргитта у нас не показывалась. Постепенно до нас дошли разговоры: ее родители считают, что мы плохая компания для их девочки. Их можно понять. История про плот и его крушение разнеслась по деревне в мгновение ока. И я впервые устыдился, что вляпался в такую глупость. Да еще и Биргитту втянул. О чем только я думал, дурак?
Я посматривал в сторону Холмов и прикидывал, чем она там сейчас занимается. Летние каникулы заканчивались, последние вольные денечки. Надо бы побольше порезвиться впрок, а мне все было скучно. Как будто Щепки-Матильды скукожились и стали слишком маленькими.
– Трилле, что ты тухнешь? – огорченно сказала мама после обеда. – Хоть из дому выйди.
«Из дому», «из дому» – только и слышно по любому поводу. Это вместо того, чтобы напечь булочек и поиграть со мной в «Монополию». Я рассердился и ушел к морю.
Я еще малышом был, а дед уже брал меня в лодочный сарай. Я помогал ему и учился работать. Теперь я умею почти что все, и постепенно многие дела переходят в мои руки. Мы чиним сети, проверяем крючки, разделываем рыбу. Часто, когда я сматываю веревку или втыкаю нож на место в балку, я замечаю, что делаю это точно как дед. Его приятели-старики кличут меня в магазине Ларс-младший. Я больше похож на деда, чем на папу.
Я плюхнулся на перевернутое ведро для рыбы. Дед пропустил мимо ушей мои вздохи. Коротко взглянул на меня.
– Я обещал соседской кнопке поставить сеть на палтуса, пока лето не кончилось. Давай, может, завтра? – предложил он, вытаскивая большой ящик со спутанным переметом.
Я пожал плечами и взял в руки крючок.
Холодный августовский дождь шелестел по крыше. Было слышно, как вдалеке папа кричит что-то Минде, она что-то отвечает. Бок о бок со мной спокойно и невозмутимо работал дед. Руки у него большие, обветренные и загорелые.
– Дед, ты всегда был таким, как сейчас?
Дед потряс спутавшийся в ком шнур, вытряс очередной крючок и положил в ящик.
– Седым и старым и до рыбы охочим? – спросил он.
– Нет…
Мы приладили еще несколько крючков. Я не мог успокоиться и ерзал.
– Ты всегда был такой… довольный всем? – сказал я в конце концов.
Дед взглянул на меня с удивлением.
– Ну-у. Хотя по молодости, конечно, шебутил.
– Ты?
– Не без того, понимаешь. В заду шило, да кровь играет. Спроси вон Коре-Рупора.
Дед снова засмеялся. Я не понял, при чем тут Коре.
– Но я везучий. У меня семья, и здоровье, и катер, и времени выше крыши.
Он спокойно, не раздражаясь, тряс спутавшийся шнур.
– Но ведь бабушка умерла? – вдруг вырвалось у меня.
Дед нацепил крючок на перемет.
– Это да.
Его руки перестали двигаться. Я перестал дышать.
– Но знаешь, зато счастье, что мы с ней поженились и пожили вместе. Это мое главное в жизни везение, старина Трилле.
Он сложил в ящик последний крючок.
– Приходите с Леной завтра утром, ладно?
Я кивнул.
Когда мы на другое утро отчалили от берега, все было в голубоватой дымке тумана. Ни ветерка, в небе над нами бесшумно парили морские птицы, и у Коббхолмена тоже тишь, гладь и полный покой, сроду такого не видел. Даже Лена присмирела и держала рот на замке, пока крючок за крючком с наживкой из сельди уходили под воду.
– Пируйте, палтусы! – выпалила она, когда последний серебристый кусочек селедки пропал из виду. – Смерть в деликатесах!
Я заметил, что дед рассмеялся про себя. Он любит Лену.
Прищурившись, я сквозь дымку рассматривал маяк на черном острове. И Лена смотрела туда же, а потом вдруг сказала:
– А мы можем причалить к Коббхолмену?
Дед бросил за борт поплавок и сплюнул ему вслед.
– Я думал рыбу половить, пока сеть ждем, – сказал он.
– Забыла: сколько у тебя морозильников с рыбой? – спросила Лена. – Или они бездонные?
Тогда дед снял кепку, поскреб голову и фыркнул:
– Угадала, Лена Лид. Но сплавать на Коббхолмен мы, пожалуй, можем.
Я спрыгнул на старый причал, и меня прямо мурашки пробрали. Это же; совершенно незнакомый новый остров!
Мы с Леной сразу помчались его осматривать.
Здесь повсюду были цементные ступеньки и старые перила. Пропеченные солнцем черные скалы требовали: «Дотронься до меня!» Мы носились как полоумные, пытаясь всюду залезть и ничего не пропустить.
– Смотри, море яйца отложило! – сказала Лена, когда мы взобрались на одну из самых высоких скал и с нее увидели внизу бухту, усыпанную круглыми серыми камешками.
Сползти вниз оказалось нелегко, но вот мы сидим на корточках, и под руками у нас гладкие-гладкие камни. Только море могло так отшлифовать их. Ни засечки, ни острого краешка. Я прямо как видел: вот тяжелые волны с пенными барашками набегают на сушу, потом откатывают назад и тащат за собой камни, ворочают их, переворачивают даже самые здоровенные, стукают друг о друга, трут – и так тысячи, тысячи лет.
Распаренный, счастливый, я уселся на самый большой камень и стал смотреть вдаль. Розовые прибрежные гвоздики пригибались на ветру, которого я не чувствовал. А над нами высился белый маяк.
– Идешь? – окликнула меня Лена.
Мы дошли до старого дома. Большие деревянные ставни на окнах закрыты наглухо, дверь заперта. Сколько же; лет назад здесь последний раз варили кофе, мыли посуду, дремали после обеда?
