Золотарев подошел к товарищу, стоящему у расщелины, и заглянул в нее. На небольшой глубине лежало что-то бесформенное в женской одежде, тело терзали какие-то зверьки, а кругом стоял трупный смрад.
– Золотарев, - попятился Яшмемедов, - Что
– Человек, вроде, - сдерживая тошноту, пробормотал тот.
– Ты уверен?
– Откуда я знаю! – закричал Золотарев. – Слезь да посмотри, если хочешь.
– Лучше ты, - уступил Яшмемедов.
– Хорошо, - огрызнулся Золотарев, - Но при одном условии, что заткнешься!
– Я вообще молчу…
Золотарев присел и стал обдумывать, как лучше спуститься вниз, но все мысли путал отвратительный запах. Неожиданно кто-то коснулся его плеча, он вскрикнул и, подскочив, обернулся. Перед ним стоял Яшмемедов, бледный, как альбомный лист, трясущийся мелкой дрожью.
– Ты опять за свое? – у Золотарева возникло желание придушить назойливого сослуживца. Но тот по-прежнему трясся и, указывая пальцем, заикаясь, протянул:
– Та-а-ам, под к-камнем…
– Что опять? – шагнул Золотарев.
То, что он увидел, потрясло его: между двух камней лежала голова жены Рябинина, уже пожелтевшая и сморщившаяся, волосы слиплись от крови, глаза остекленело вытаращились в сторону, саркастическая улыбка кривила сине-розовые губы. Золотарев и Яшмемедов – оба шагнули назад, запнулись, вскочили и побежали прочь, гремя сапогами.
Избушка староверов. 16:20.
– Ну и придурки же эти старообрядцы, - сделал вывод Карликов, с трудом взбираясь на очередную возвышенность, - Забрались в такую глушь.
– Значит, надо было, - добавил Лагшин.
– Да, - подтвердил Андреев, - Еще во второй половине семнадцатого века после церковного раскола люди бежали в Сибирь и за Урал, чтобы сберечь свою веру.
– Ты че, историк? – уставился на него сержант.
– Было дело, в школе учил…
– А, понятно, а я вот хоть одиннадцать закончил, кроме даты рождения Пушкина, ничего не помню, - признался Карликов.
– Для военнослужащего ты просто эрудит, - озадобрил его ефрейтор.
– Да дураки мы все, - вывел резюме Карликов, - Были бы умными, не пошли бы в армию, а зубрили бы чего-нибудь в институте, вместо того, чтобы шарахаться по этой дурацкой тайге.
– Это точно, - выдохнул ефрейтор.
– А вы заметили, что все время, пока мы идем, ни разу не слышали ни звука, а ведь это тайга, - поделился своими соображениями сержант.
– Я хоть и не юный натуралист, - заявил Лагшин, - Но, по-моему, осенью в лесу всегда тихо.
– Э, нет, - не согласился Карликов, - Я все детство у деда проводил, он лесником был, так вот лес всегда свои звуки имеет, даже зимой.
– Да, это мы своим топотом все зверье распугали, - отмахнулся ефрейтор. – Ну, вот и пришли.
Перед ними открылась небольшая полянка, поросшая папоротником. В центре, зарывшись одним боком в землю, ютилась бревенчатая избушка, вся прогнившая с гнилой крышей. Единственное окошко у крыши напоминало глаз слепого циклопа, а омытые дождем серые стены безошибочно говорили о почтенном возрасте строения.
– Да, - протянул ефрейтор. – Это вам не пятизвездочный отель.
Дверь была заперта изнутри, а в окно заглянуть не имелось возможности. Вокруг избушки не видно было никаких следов и, вообще, отсутствовали всякие признаки пребывания людей.
– Или они спят, или ушли, - сделал вывод сержант.
– Если бы ушли, то попались нам навстречу, - заметил Лагшин.
– Значит, спят…
– Уже пятый час, - сказал Андреев.
– Напились, может, - выдвинул новую гипотезу Карликов.
– Эй! Есть кто-нибудь живой, - постучал ефрейтор в кривую скрипучую дверь.
– Бей сильнее, - посоветовал Андреев.
Почти минуту Лагшин без отдыха от души пинал в дверь кирзовым сапогом, но изнутри не доносилось ни звука.
– Ушли, точно ушли, - заверил всех Карликов.
– Тогда почему дверь заперта изнутри?
– Может, дверь сломать? - предложил Андреев.
– Чтобы «дедушки» нам потом шею сломали?
– Они бы уже давно сломали, если бы были здесь, от такого шума и мертвые встанут.
Спор длился долго и яростно, завершившись общим решением все же выломать несчастную дверь. Подходящих орудий штурма по близости не было, поэтому принялись пинать её с разбегу по очереди. На пятый или шестой раз она слетела с петель и рассыпалась грудой трухи.
Слабый солнечный свет проник в утлую сенную, абсолютно пустую и всю прогнившую. Из чрева избушки дохнуло холодом, плесенью и сыростью. Все трое долго переглядывались и нерешительно топтались у порога, прежде чем войти. Из сеней в единственную комнату дверь так же оказалась запертой изнутри.
Теперь споров выбивать новую преграду или нет, уже не велось. Карликов, согнувшись, чтобы головой не зацепить потолок, надавил плечом, и ссохшиеся доски не выдержали, и с треском обвалились. Все трое разом ввалились вовнутрь.
В полутьме угловатой комнаты была ясно различима ужасная картина: на полу среди разбросанных вещей лежали тела трех человек. Все скрюченные, шоколадного цвета, с абсолютно седыми волосами.
Тут же в нос ударил истошно-приторный трупный запах. Лагшин непроизвольно наступил на половицу, и та простонала, в тишине этот звук прозвучал, как выстрел. Все пространство разом наполнилось мириадами зеленых мясных мух.
