Стоявший на мостике старпом первым увидел это: рубочные рули из горизонтального штатного положения безжизненно опустились и встали вертикально. Агония продолжалась.
Беликов вернулся в аппаратную. Серега безжизненно висел на рукоятке.
— Эй! Ты живой?
— Мне плохо... — прохрипел Преминин.
— Как решетка?
— Кажется, опустил, проверьте.
ПКР действительно была внизу. Беликову предстояло решить: опускать последнюю или выводить Сергея? Внезапно почувствовав, что и сам почти теряет сознание, Николай подхватил Сергея и потащил на выход.
Трудно определить, кто кому помог выбраться из пятидесятиградусной кочегарки. В восьмой их опять втащили вместе.
Содрав маски и расстегнув комбинезоны, товарищи, как могли, приводили их в чувство. Видимо, более молодой организм матроса помог ему быстрее прийти в себя.
Матрос Алексей Долотий, старший турбинист
Осталась одна, последняя решетка. И ее надо опускать. Другого выхода не было. Сергей понимал, что идти надо и, кроме него, просто некому.
Мог ли он отказаться? Наверное, нет. Не мог. Как не мог и “прикинуться шлангом” и как бы “потерять сознание”. Представлял ли себе всю меру опасности и риска? Наверное, да. Но он встал и просто сказал:
— Я пойду один. Там немного осталось. Одна решетка всего-то.
— Сергей, — протягивая противогаз, сказал Пшеничный, — это последний. Больше у нас нет.
— Ничего, мне хватит.
20.45
Сергей в третий раз проделал опасный путь к реактору. Казалось, что температура подскочила на десятки градусов. Видимость стала гораздо хуже — то ли от мгновенно запотевших очков, то ли от появившегося дыма или паров окислителя. Тем не менее Сергей чувствовал себя гораздо увереннее, чем в первый раз. Как ни странно, он не испытывал чувства страха и не боялся одиночества. Он знал, что делать, и умел. И очень надеялся, что у него хватит сил на это.
Рукоятка показалась гораздо тяжелее, и каждый оборот давался с огромным трудом. Ему казалось, что он несколько раз терял сознание. Да так, скорее всего, и было. Он с трудом приходил в себя, а в голове стучала одна мысль — “опустить и выйти”. Еще оборот, еще пол-оборота... Всё. Неужели всё?! Он сделал это! Теперь надо выбираться отсюда.
Чувство выполненного долга, хотя это и звучит высокопарно, прибавило ему сил. Сергей подошел к переборочной двери, но прежде, чем дать сигнал на выход из отсека, он нажал вызов “Каштана” и доложил в центральный:
— Докладывает Преминин. Реактор заглушен.
— На связи пульт ГЭУ. Это Капитульский. Доклад Преминина подтверждаю — реактор правого борта заглушен всеми штатными поглотителями. Время — 21.05.
— Как левый борт?
— Мы сумеем удержать контроль над этим реактором?
— Надеюсь, что да. Судя по всему, пожар в четвертом, пятом и шестом прекратился, видимо, сработал огнегаситель ЛОХ. Поэтому кабельные трассы левого борта в этих отсеках, по-видимому, целы. Ситуация под контролем. Пока, во всяком случае.
— Механик! Что думаешь ты?
— Капитульский прав. Мы потеряли три отсека, а вместе с ними и резервные дизель-генераторы в шестом. Если мы сейчас сбросим защиту реактора правого борта — останемся и без хода, и без электроэнергии.
— Но у нас в запасе аккумуляторная батарея.
— Надолго ли ее хватит? Считаю, что реактор выводить преждевременно.
— Хорошо. Утверждаю. Кстати, почему до сих пор нет доклада о переходе Преминина в восьмой?
— Восьмой! Где Преминин?
— У нас проблемы! Мы не можем отдраить переборочную дверь! Ее прижало давлением из седьмого!
— Невозможно — мы попытались, но оттуда идет бурый дым — это пары окислителя!
— Перекрыть клапан! Преминин! Ответь центральному!
— Я на связи. Почему не открывают переборочную дверь? У меня кончается воздух! Здесь какой-то дым.
