Враждебный портной полностью

– Что я? – ответил он, пытаясь определить цвет Надиной кожи. – Мое «свое» не подлежит обсуждению в приличном обществе. Что за радость была мне услышать, что дети скоро начнут рождаться от трех и более родителей, причем неважно, какого пола и какой сексуальной ориентации эти родители, главное, чтобы у них имелись хоть какие-то хромосомы. Что вершиной генетического прогресса станет сверхчеловек с половыми органами мужчины и женщины одновременно и что этот человек сможет трахать сам себя, получая немыслимое – за мужчину и женщину сразу – удовольствие. Что США до конца нынешнего десятилетия нанесут по России удар высокоточным ядерным оружием за… несоблюдение прав гомосексуалистов и лесбиянок, а мировое сообщество будет горячо это приветствовать. Куда я с такими новостями?

Серо-голубой была кожа Нади.

– С такими новостями – никуда, это точно, – задумчиво произнесла она, аккуратно снимая юбку и осторожно расправляя на спине полупрозрачный, в серебристых пятнах, как в монетах или медалях, плавник. – Только… в воду. Но ты ошибаешься, это «свое» не только для тебя – для всех вас.

– Ты прямо как… зеркальный карп, – зачем-то сказал Каргин.

– Поэтому – вода! – решительно освободилась от нижнего белья Надя.

– А как же двуполый человек, – растерялся Каргин, – где он будет сам себя трахать? Неужели… в воде?

– Это меня интересует меньше всего на свете. – Обнаженная серо-голубая, с плавником-медаленосцем (видимо, за то, что, подобно разведчику, долго скрывался под одеждой) на спине, Надя определенно сделалась выше ростом. Каргин смотрел на нее во все глаза, но каким-то чистым взглядом, как на произведение (только какого и чьего?) искусства, не фокусируясь на первичных и вторичных половых признаках новой Нади. – Дай-ка мне, мил человек, чемоданчик, – протянула она жемчужную руку.

– Что? – не понял Каргин. – Зачем?

– Не могу же я отбыть в отпуск без чемодана? – Надя обхватила перепончатой рукой (или уже не рукой?) ручку чемодана.

В следующее мгновение ее серо-голубое тело, гибкая рука, держащая чемодан цвета «металлик», похожий на длинный нож плавник по вытянутой, как разогнутая радуга, дуге вошли в воды Москвы-реки, взметнув вверх фонтан брызг. Они на мгновение превратились в самую настоящую – с жемчужным оттенком – радугу, а потом бесследно растворились в воздухе.

В последнее время Каргин часто думал о другом, дремавшем в его памяти, книжнопалатном Каргине – пенсионере из параллельной реальности. Чем, в принципе, мог заниматься библиографический пенсионер в свободное от поисков дешевых продуктов и посещения медицинских учреждений время? Читать, ходить по архивам, писать какие-нибудь воспоминания.

Ираида Порфирьевна плохо помнила своего деда Дия Фадеевича, чуть было не расстрелянного на исходе Гражданской войны и сошедшего с ума в конце тридцатых – в разгар кровавых бесчинств НКВД. Помнила только, что он, видимо уже будучи безумным, часто говорил своему сыну, Порфирию Диевичу, молодому врачу, огнем, мечом и… АСД выжигавшему венерические заболевания в советской Средней Азии: «Прошка, а ты ведь… шпион!» И еще мать помнила, что незадолго перед смертью (он умер в сороковом в больнице от пневмонии) Дий Фадеевич пытался застрелиться. Причем обставил это как-то театрально. Зачем-то надел на себя старую чекистскую кожанку (она потом висела в курятнике над страшными скорпионьими сапогами), зашел по грудь в море (неужели в этих сапогах?) и выстрелил себе в сердце из маузера, сбереженного с той самой, когда он под водительством комиссаров в пыльных шлемах ходил в кожанке, славной поры. Однако утратившая за двадцать лет боевую силу (а может, Дий Фадеевич зачерпнул дулом воду?) пуля не добралась до сердца. Стрелка откачали, после чего он вообще перестал с кем бы то ни было разговаривать, лишь изредка напоминая Порфирию Диевичу, что тот шпион. На вопрос, по какой причине он хотел свести счеты с жизнью, Дий Фадеевич, опять же со слов Ираиды Порфирьевны, ответил коротко: «Хочу к ней». Кто «она», осталось тайной. Вот и все, что смогла сообщить Каргину мать о его прадеде.

Каргин вдруг подумал, что бумажный – из параллельной жизни – двойник, имея массу свободного время, а также допуск и вкус к работе в библиотеках и архивах, наверняка разузнал про Дия Фадеевича все, что было возможно. Каргина не сильно волновали подробности службы прадеда в ЧК, гораздо больше его беспокоила непонятная соединенность Дия Фадеевича с загадочным падишахом, обозревающим из прибрежной чайханы в портовом городе Ноушехре гладь Каспийского моря. Что могло быть общего у главного корабельного механика, выдававшего по ведомости матросам зарплату золотыми пятерками и десятками, и падишаха, владевшего несметными сокровищами?

Да ничего!

Или этим «общим»… была «она»?

Каргину было мучительно нечего делать в «Главодежде-Новид».