Враждебный портной полностью

– Давай, – снисходительно махнул рукой, приглашая его за приставной столик, Каргин.

Ему было плевать, как РэТэ (рот) тратит (поедает) рекламный бюджет. Каргин (в очередной раз!) мысленно восхитился мудростью президента, ненавязчиво воспитывающего у своих соратников равнодушие к деньгам. Он отваливал им столько, что соратники тонули в деньгах, как… народ в дерьме русского капитализма?

– Диалоги об одежде в прямом эфире.

– И все? – разочарованно спросил Каргин.

– Не совсем, – продолжил Р. Т. – В конце беседы ведущая и участник, ну там, историк, модельер, специалист по новым материалам, тканям, срывают с себя одежду и кидаются друг на друга в порыве неудержимой страсти. Естественно, сам процесс мы показывать не будем, но зрителя разогреем.

– А… зачем это? – поинтересовался Каргин.

– Чтобы бежали в магазины брать нашу одежду, потому что наша одежда – это любовь. Бабам – юбки с косыми подолами. Мужикам… Во что ты хочешь одеть русских мужиков? – кольнул Каргина глазами-гвоздиками Р. Т.

– Дизайнеры работают, – хмуро ответил Каргин.

О Выпи и Биве по-прежнему не было ни слуху ни духу.

Он молчал.

Ни у кого ничего не спрашивал.

И все вокруг молчали.

Заговоренная (от слова «заговор») матрешка казалась монолитной. Раздвигающая корпус линия не просматривалась. Но Каргин знал, что монолит должен треснуть. Матрешка с сухим скрипом разделится, как библейский дом «в себе», и на свет явится другая матрешка. А там, глядишь, и… морская в золотой чешуе с плавниками.

Чего тебе надобно, старче?

Ему было плевать, когда и как это произойдет. Более того, Каргину не хотелось, чтобы вообще что-то происходило. Прелесть ничтожества – естественное состояние малых сих – казалось ему высшей и последней стадией Божественной милости. Неужели, ужасался Каргин, я лишился этой милости, как… Р. Т. нормального детства и любящей семьи?

– Нам некуда спешить, – согласился Роман Трусы, – но… сроки поджимают. Это как жизнь, – добавил после паузы. – Человек готов жить вечно, но кто ж ему позволит?

– Тебе бы служить в разведке, – покосился на него Каргин. – Ты читаешь мои мысли.

– Но не направляю их в нужную сторону, – честно признался Р. Т. – Таких разведчиков расстреливают, как раньше расстреливали священников.

– При чем здесь священники? – удивился Каргин.

– Если они не обратили народ к Богу, зачем они? – развел руками Р. Т. – Так, наверное, решили большевики.

– Если в этом высшая справедливость, – сказал Каргин, – то я, как Достоевский, навсегда остаюсь с Христом, но мира Божьего, как Иван Карамазов, не приемлю.

– Неважно, – возразил Р. Т., убирая в папку рисунок, – приемлешь ты его или нет. Ты в нем существуешь. Остальное…

– Цветущая гниль, – подсказал Каргин.

– Я часто думаю, что такое сумасшествие… – задержал взгляд на стене, где соседствовали государственный орел, застекленная (после телефонного разговора Каргин повесил ее прямо у себя над головой) фотография президента и икона, Р. Т.

С иконы пронзенный стрелами святой Себастьян смотрел на президента, как бы призывая его к решительным действиям в защиту народа. Президент, в свою очередь, как бы грустно отвечал, что он хоть сейчас, да не все так просто в усложнившемся со времени Римской империи мире. Очень все непросто в мире скользящих по счетам, но готовых в любой момент раствориться в воздухе миллиардов, газопроводов, нефтяных промыслов, террористов, цветных и прочих революций, майданов, высокоточного оружия и беспилотных самолетов, готовых доставить убийственный заряд прямо в форточку к любому возомнившему о себе, вздумавшему играть не по правилам правителю.

Каргин подумал, что невостребованный яйцеклеточный сирота не только прекрасный разведчик, но и отменный драматический артист. Он чуть не спросил у Р. Т., почему тот до сих пор не сыграл Гамлета?

– Все сходят с ума по-разному, – осторожно заметил Каргин.

– Сумасшествие – это когда уровень непознаваемости мира поднимается, как вода в реке, и поглощает сознание, как набережную, – продолжил Р. Т. – Сознание исчезает в воде, становится ее частицей. Это и есть, – стрельнул глазами в сторону Каргина, – высшая и последняя стадия понимания мира.

Еще и телепат, вздохнул Каргин. Все правильно. Его не востребовали певица и неизвестный донор спермы, но востребовал этот самый непознаваемый мир. Он не сирота, он… почти что бог.

– Как ты заставишь ведущую и этого… у кого она берет интервью, бросаться друг на друга? – спросил Каргин. – Или это будет порно с артистами?

– Обижаешь. – Кожаное забрало разъехалось в довольной улыбке, как раскрывшийся саквояж. Мысль Каргина, что он почти что бог, определенно понравилась Роману Трусы. – Я покажу, как это делается, – продолжил он. – Встречаемся через пятнадцать минут внизу.

– А… словами нельзя? – покосился на него Каргин. – Или… мыслями? Ты же читаешь мои мысли?

– Только те, – не стал отпираться Р. Т., – какие приходят мне в голову, когда я воображаю, что ты – это я.