– Ты и в самом деле полагаешь, что этот мещанин, твой муж – всё, чего ты заслуживаешь? Нет, не пойми меня неверно, я ничего не имею против мещанства, дело вовсе не в этом; дело – в его отношении к тебе, в том, как он тебя воспринимает. Не сомневаюсь, что, выходя замуж, ты души в нём не чаяла и, конечно, была ещё в том возрасте, когда мало кто способен хотя бы мало-мальски разбираться в людях. Но неужели ты по-прежнему слепа? Неужели не видишь, что он – всего-навсего эгоист, которого интересуют исключительно собственный комфорт и желания?
Марта, замерев, слушала, не веря своим ушам. Откуда он всё это знает? А француз спокойно продолжал:
– Ты, вероятно, спрашиваешь себя, откуда я могу это знать и, весьма возможно, даже негодуешь, полагая, что я ошибаюсь. Так вот, уверяю тебя: не ошибаюсь. Я уже не раз говорил, что моя профессия научила меня как наблюдательности в целом, так и пониманию человеческой природы, в частности. А может, это во мне от природы – впрочем, неважно. И мне не нужно много времени, чтобы понять, кто что из себя представляет. Как правило, достаточно услышать, что и как человек говорит, взглянуть на его манеры и жесты; заметить шутки, которым он смеётся, а на какие – обижается… Так вот, Борис – так, кажется, его зовут? – классический образчик ограниченного шовиниста… кстати, шовинизм вообще возможен только вкупе с ограниченностью, но это так, к слову.
Первым побуждением Марты было, негодуя, запретить ему высказываться в подобном тоне о её муже. В конце концов, по какому праву? Но на ум тут же пришли все те слова и поступки, которые – она понимала – характеризовали Бориса именно теми словами, что употребил художник. Эти его вечные высказывания в духе «женщина – друг человека», замшелые шутки на тему женской логики, суждения о профессиональных успехах слабой половины исключительно как о результате несостоятельности в личной жизни. И в довершении картины – тёмными, зловещими тенями всколыхнулись все недавние подозрения о неверности мужа. А Марк, всё с той же лёгкой усмешкой и глядя ей прямо в глаза, как раз произносил:
– Он из тех, кто считает, что мужественность определяется количеством самок, которых удалось завалить. И уж тем более ему и в голову не приходит, что измена – это не только тот случай, когда жена поймала с поличным. – И, видя, как изменилась Марта в лице, обеими ладонями взял её за плечи: – После работы он ведь редко идёт сразу домой? И ты никогда не можешь с уверенностью сказать, где он и с кем? И – извини, если это бестактно – секс у вас уже давно стал нечастым праздником?
Марта отвела глаза, высвободилась из объятий. Зачем он всё это говорит? Ей вдруг стало как-то неловко, и она затруднилась бы объяснить – отчего. То ли оттого, что кто-то был нелестного мнения о её выборе, то ли факт, что со стороны её семейная жизнь выглядит не так, как ей самой хотелось бы, то ли само осознание справедливости суждения о её супруге привело её в полное замешательство. Марта, было, открыла рот, чтобы возразить, но внезапно поняла: она не знает, что сказать. Ей вдруг захотелось в чём-то оправдаться – в своём ли замужестве или в вечной слепоте, а может, в нежелании признать очевидные вещи.
Все эти чувства она смогла определить уже потом, обдумывая этот разговор наедине с собой и мысленно перебирая всё сказанное. Но тогда, сидя рядом с Марком, она только растерянно молчала. Потом поднялась, подошла к окну. Снегопад всё усиливался, тротуары уже покрылись тонкой белой пеленой. В свете автомобильных фар снежинки кружились, как ночная мошкара вокруг лампы.
И эта картина вдруг напомнила Марте, как всего каких-то пару месяцев назад она безмятежно сидела вечером на даче – счастливая, довольная жизнью сегодняшней и строящая планы на будущее. Ещё совсем недавно ей казалось, что её семья – уютный островок в океане жизненных невзгод, зелёный и цветущий. Ещё вчера у неё была спокойная жизнь – пусть не особенно яркая, но зато без сомнений и потрясений – и уверенность в будущем. И вдруг идеал на поверку оказался фикцией, раскрашенной картонной куклой, миражом.
И тут же воображение извлекло из каких-то закоулков памяти сцену: волшебница держит на ладони сокровище. Оно ослепительно сверкает и переливается, и любому понятно, что это – немыслимая ценность. Но вот она произносит какие-то заклинания, взмахивает свободной рукой – и сокровище в мгновение ока рассыпается сквозь её пальцы прахом. Колдунья запрокидывает голову, воздев обе руки, и хохочет глухим, зловещим смехом, а эхо, многократно усилив его, делает этот звук ещё страшнее.
– Иди сюда. – От неожиданности Марта вздрогнула. Марк стоял рядом – она так погрузилась в свои мысли, что даже не заметила, как он подошёл. – У тебя сейчас такой вид, словно ты привидение увидела… Я не хотел тебя обидеть, прости. – Он бережно прижал её к себе и, следуя за её взглядом, тоже задумчиво посмотрел на первый снег.
– В Париже снег идёт редко… Может быть, поэтому город в его белых кружевах кажется ещё более прекрасным.
