Мысль о том, что жена могла встретить другого мужчину, приводила его в ужас. Он старался рассуждать трезво, сам себе перечисляя доказательства того, что это невозможно, – ведь Марта всё свободное время посвящала семье. Но кто разберёт этих женщин! Они могут внушить себе, что влюбились в едва знакомого человека, – чуть ли не в первого встречного, – что это и есть любовь их жизни и, не моргнув глазом, разрушить всё, что имели до этого.
Как и многие мужчины, Борис внутренне весь содрогался от одного сознания того, что кто-то ещё мог обладать
Трель телефонного звонка разорвала тишину. Это была Арина. Несколько дней назад она вернулась из весьма продолжительного новогоднего путешествия. По традиции по возвращении она приезжала с гостинцами к родителям, и Борис с Мартой присоединялись к компании, чтобы послушать новые впечатления сестры да и просто всем вместе поболтать за бокалом вина. Бориса не особенно занимали рассказы Арины, но Марта слушала золовку с жадным вниманием, время от времени обращая к мужу молящий взор: «Давай, и мы туда поедем?».
– Что происходит? – сестра, не успев поздороваться, бросилась в атаку. – Родители сказали, вы не встречали с ними Новый год и вообще не приезжали! – И она продолжила взволнованно перечислять всё то, что выглядело сейчас, как улики, неопровержимо обрисовывающие свершившееся преступление. Где преступник – это он.
Старшая сестра всегда, несмотря на свою любовь к нему, вызывала какой-то страх своей проницательностью, умением видеть его насквозь. Он никогда не мог и не умел скрывать от неё правду – ни в детстве, ни потом: что бы он ни пытался плести, под её пристальным взглядом не оставалось ничего другого, как говорить правду.
Часто она потом сама выгораживала его перед родителями, что-то для них сочиняла или умело скрывала проступок брата, но сама Арина всегда знала о нём всё.
– Марта ушла… – Он сам удивился, какой болью отозвались эти два слова. И по внезапной тишине на том конце телефонного провода понял, что то, как они были произнесены, уже сказало сестре многое.
– Ты… она узнала что-то о твоих?.. – Арина не договорила, напряжение повисло на кончиках её слов.
– Не знаю…
– То есть как это – не знаешь? Вы разговаривали? Как она объяснила это?
– Она просто ушла… молча… может, что-то и знает… мне кажется, она меня больше не любит…
Недели одиночества и молчания, помноженные на выпитый виски, вдруг прорвались жалостью к себе, обидой на то, что судьба так несправедливо обошлась с ним.
– А сам-то ты любишь её? – голос Арины звучал спокойно и как-то грустно.
– Да что ты такое говоришь?! Кого же мне ещё любить, как не её?
Сестра молчала, но даже несмотря на то, что их разделяли километры и он не мог видеть её лица, Борис понял, что сейчас она смотрит на него тем самым взглядом, что и в детстве, заставлявшим враз замолчать, когда он, пытаясь в очередной раз скрыть от неё какую-то шалость, напускал на себя невинный вид и сочинял какие-то объяснения.
Он хотел сказать, что все эти женщины, с которыми у него были романы, ничего для него не значат, что Марта – единственная, кого он любит, что связи на стороне необходимы мужчине, чтобы ценить свой брак, – словом, всю ту чушь, что принято нести в подобных случаях, когда тебя поймали с поличным. Но разница была в том, что сейчас он говорил не с женой, которую можно было бы легко убедить в том, во что она и сама хотела бы верить, а с лицом незаинтересованным. Кроме того, несколько лет назад Арине и самой пришлось пережить измену мужа, которого она любила всей душой. Тогда, даже несмотря на всю её силу духа и умение держать себя в руках, сестра не могла скрыть, как тяжело переживает она всё происходящее, и Борис, будучи свидетелем, мог только догадываться, что же на самом деле происходит у неё в сердце.
Внезапно ему стало жаль не только себя, но и сестру, и даже Марту; он подумал, что их сын теперь будет лишён семьи, – и сразу же решил, что не отдаст его. Пары алкоголя мешали объективно смотреть на вещи; о том, что прежде всем, что касалось Миши, занималась, в основном, жена, он даже не подумал. Чувство вины смешалось с обидой и с тоской.
Арина тоже не знала, что ещё сказать. Если бы Марта хлопнула дверью после ссоры, если бы хоть что-то сказала мужу перед своим уходом – но она просто исчезла, бесшумно, как солнечный зайчик, – и остался только серый день. Если человек, прежде чем уйти, не высказывает претензий, не задаёт вопросов, ничего не выясняет, значит, он уже и так всё для себя решил; ведь если ответ на вопрос ничего не изменит, каким бы он ни был – есть ли смысл его задавать? А учитывая, что от Марты не было вестей уже почти три недели, становилось очевидно, что ничего обсуждать она не собирается. Но в голосе брата звучали такая непривычная горечь, столь несвойственная ему неуверенность в себе и даже какой-то страх, что вместо этого Арина произнесла:
