– Когда я выходила замуж в двадцать лет, мне казалось, что я выхожу за лучшего человека в мире. Я ни секунды не сомневалась, что это – на всю жизнь. Я, конечно, знала, что браки, заключённые в этом возрасте, как правило, непродолжительны, но я была уверена, что наш случай – особенный. Увы, двадцатилетние ещё не умеют разбираться ни в себе, ни в людях, ни в жизни. И когда спустя год в нашей молодой семье всё уже стало совсем не так, как в день свадьбы, поначалу я ничего не поняла. Влюблённость, которую мы по неопытности приняли за любовь, прошла, и на освободившемся пространстве обнаружились рядом два совершенно разных человека – с разными взглядами на всё вокруг, интересами, целями. И наши жизни, как встретившиеся поезда, прогрохотав друг мимо друга, стали стремительно разбегаться в разные стороны. Тогда я как раз начала активно участвовать в работах музеев и выставок; мир искусства, который я осознанно избрала своей профессией, поглотил меня окончательно. После занятий в университете я неслась то на подготовку очередного открытия, то на семинар, то в чью-то мастерскую – познакомиться с художником и тем, как он создаёт свои произведения. А вечером, переполненная впечатлениями и эмоциями, возвращаясь домой, находила там скучающего молодого человека, рассеянно глядевшего в телевизор или листавшего какой-то журнал. Мы садились ужинать и я восторженно изливала на него всё, что накопилось за день, даже не замечая, что он едва слушает меня. И вот в один из таких вечеров прямо посреди моей тирады он произнёс с оттенком раздражения: «Зачем ты всё это рассказываешь мне? Мне это совсем не интересно». Я помню, что больше всего тогда я удивилась собственной реакции. Ни обиды, ни боли, ни даже негодования. Только облегчение, как у внезапно прозревшего человека. Я вдруг осознала, что же было с нами не так последние полгода: мы стали чужими людьми, у которых нет совсем ничего общего. Разумеется, общего у нас и с самого начала было немного – просто мы были не в состоянии это заметить, сбитые с толку влюблённостью и юношеским максимализмом. Хотя сейчас я понимаю, что всё лежало на поверхности: моя увлечённость будущей профессией казалась ему глупостью; сам же он никуда, что называется, не рвался, – не удивлюсь, если он и сейчас работает там же, что и пятнадцать лет назад, и даже в той же должности. В свободное время ему никуда не хотелось идти – тогда как я не могла усидеть дома. И когда гормональные бури – или чему там приписывают всю эту эйфорию – улеглись, не осталось ничего. Спустя ещё пару месяцев мы развелись. О, не смотри так грустно, – засмеялась она в ответ на выражение лица Марты. – Тогда это вовсе не было ни трагедией, ни даже особенной неприятностью. Напротив, у меня появилось ощущение, что я просто перевернула страничку в жизни, как в книге, и стала жить дальше.
Арина выглядела довольной, погрузившись в воспоминания юности.
– Получив обратно свою свободу, я с удовольствием занялась работой и развлечениями. Об этом коротком браке вспоминала лишь как о недоразумении, простительном и безобидном. Жизнь расстилалась впереди мягким разноцветным ковром, и не было причин предполагать, что на пути не случится более интересных встреч. И они, разумеется, случались, – она снова улыбнулась. – И лёгкие увлечения, и глубокие чувства; и эйфория, и страдания – всего этого хватало. Замуж я особенно не спешила: второй раз, решила я, это уж точно будет обдуманно, взвешенно, по-настоящему – чтобы и в самом деле: и в горе, и в радости, «пока смерть не разлучит». И когда в очередной раз оказывалось, что я обозналась и это – не «мужчина моей мечты», я, как бы мне ни было на тот момент тяжело это осознавать, не унывала. Мне казалось, что во всём этом есть смысл. Что только наделав ошибок, познав разочарования, я смогу оценить того самого человека, которого – я в этом не сомневалась – судьба приберегает для меня.
Арина снова сделала паузу; взгляд её потемнел. А когда она снова заговорила, её голос, только что ещё звучавший игривым весельем, наполнился горечью.
