Марк подумал, что прошедшие три года были счастливыми для него. Кроме так поглощавшей его работы, у него была и замечательная женщина, дарившая не только отдых от трудов, но даже неожиданно послужившая неким дополнительным источником вдохновения. Да и – что греха таить! – теперь ему нравилось, что женщина умело ведёт его дом, – к сорока годам Марк стал ощущать определённую потребность в том, что принято называть «домашним очагом». Он отдавал себе отчёт, что если бы не женился на Марте, то сейчас женился бы на ком-нибудь другом – и именно по этой причине.
Любил ли он свою жену? Возможно. Он вспомнил страсть, которая так неожиданно охватила его тогда осенью, в Москве. Какая-то почти болезненная потребность видеть это лицо, прижимать к себе это стройное тело, вдыхать её запах, ощущать её всю изнутри, насквозь. Ему по-прежнему было хорошо с ней, но уже не в смысле утоления этой жажды, а хорошо – в смысле «комфортно». Что ж, он всегда знал, что неспособен на продолжительные чувства. С Мартой это продлилось даже дольше, чем он мог бы предположить. Теперь он снова вернулся в своё привычное состояние, когда только ты сам хозяин и всех своих мыслей, и своего тела.
Лёгкое сожаление промелькнуло, как птица, при мысли, что идиллия, как бы то ни было – недолговечна. Марк снова принялся рассматривать снимки. Без ложной скромности он спокойно констатировал, что выполнены они мастерски, – тот же вердикт он бы вынес, если бы эти работы принадлежали и другому автору. Да, его настоящая любовь и привязанность с ним намного дольше; вероятно, навсегда. А всё прочее – второстепенно, потому и преходяще.
Марк улыбнулся, вложил фотографии обратно в конверт и закрыл окно.
Солнечный день, такой яркий и пронзительный, какой возможен только где-нибудь на юге, на взморье; напоённый ароматами нагретой земли и цветов, хвои и зелени. Марте казалось, что от картины прямо-таки веет теплом и светом. Ей казалось, что она и сама перенеслась туда, в тот приморский французский городок; солнце слепит ей глаза и греет кожу, и хочется запрокинуть голову, подставив себя этому высоченному небу, этой восхитительной жаре, наслаждаясь великолепным днём, упиваясь самой жизнью. Сколько раз она видела и репродукцию, и саму картину, а реакция её сущности оставалась такой же, как и в первый раз.
«Господи, как же она прекрасна!» – эта мысль была такой же непроизвольной, как междометие, вызываемое сильной эмоцией.
Марта перевернула страницу. Это был увесистый альбом, посвящённый творчеству импрессионистов, вмещавший их лучшие произведения. Она рассматривала одну за другой репродукции картин великих мастеров, невольно изумляясь, с какой поразительной точностью краски передают состояние – природы ли, человеческой души или даже предметов быта. Не нужна фотографическая точность очертаний, не нужны привычные натуральные цвета – а зритель видит… нет, чувствует! – и зной летнего полудня, и промозглость зимних сумерек, и ароматы и звуки тропического леса; жажду жизни, что таится в каждом живом существе на этой планете.
Марта откинулась на спинку кресла, задумалась. Что вкладывает гений в каждое своё творение? Почему часто даже красиво выписанные красивые предметы – это всего лишь их верное изображение на холсте, и картина не вызывает у зрителя никакого отклика? При всем своём давнишнем желании научиться рисовать она в душе боялась, что у неё никогда не хватит таланта создать что-то, кроме этаких пустых изображений, бессмысленных копий предметов, растений или людей. Импрессионистов она любила именно за то, что их картины не претендовали на фотографическое сходство с натурой, но напротив, преподносили её таким образом, чтобы зритель заметил больше, чем видно на первый взгляд, рассмотрел то, что скрыто за внешней оболочкой предмета; может быть, почувствовал то же, что и мастер, писавший эту композицию или сцену.
Она подошла к окну. Уже наступил февраль; дожди прекратились, на улице было морозно, но тихо. Тротуары чуть-чуть припорошило белым. Марте почему-то вспомнились снежные русские зимы с февральским инеем по утрам, снопами искр на дневном солнце. «Как там сейчас в Москве?» – вдруг промелькнула мысль. Ей вспомнился её последний февраль на родине – с настоящим трескучим морозом и метелями – как в знакомых с детства произведениях классиков, когда герои кутаются в тулупы и меха. А в Париже даже сейчас Марта обходилась пальто и вязаным шарфом. Ей нравилось, что не нужно надевать на себя сто одёжек, но время от времени ей всё же не хватало белых морозных дней.
Однажды она спросила у Марка, скучал ли он по Москве после своего побега в Париж, но тот лишь пожал плечами: всю свою сознательную жизнь он рвался в этот город, знал его и любил, а заполучив, уже не оглядывался назад. Скучала ли она сама? Поначалу – нет, но последние месяцы время от времени вспоминала что-нибудь из того, что любила на родине. Хотя и Парижем она наслаждалась по-прежнему.
