Перекличка длилась не более десяти секунд и замолкла. В эту ночь плохо спалось. Раздражали и мешали спать раскричавшиеся лягушки. Прислушавшись, я заметил, что их кваканье похоже на сложный и длительный разговор. Короткие нотки перемежались с длинными музыкальными фразами, и они не были одинаковыми, а носили разнообразный звуковой оттенок. Интересно то, что, несмотря на многоголосость хора, почти через разные промежутки наступало дружное молчание. Квакание обитательниц тихой проточки было не таким простым, как показалось сначала. В нем чудилась система, отработанная тысячелетиями жизни, передававшаяся от поколения к поколению. Наверное, кваканье лягушек, к которому мы привыкли настолько, что не обращаем внимания, — сложнейшая сигнализация, разгадав которую, можно было бы раскрыть многие тайны жизни этих пучеглазых созданий.
К трем часам ночи хор лягушек стал постепенно смолкать. Вскоре лягушки совсем замолкли и, как только воцарилась тишина, дождавшись ее, громко и вдохновенно запели соловьи. Теперь уж им никто не мешал. До самого рассвета они пели на все лады.
Выступление певцов будто совершалось по заранее установившейся строгой программе.
На большом солончаке у песчаных холмов вблизи реки Или настоящее царство солончаковых сверчков. С ранней весны они завладели этой территорией, и дружная, громкая их песня неслась до самого рассвета. Но наступило лето, вода ушла из низины, рядом образовалось болото, и из него понеслось оглушительное квакание лягушек. Их громкие песни заставили замолчать сверчков. Прошла неделя, сверчки ушли от шумного болотца в сторону, скопились на другом противоположном краю солончака, и здесь их трели уже не смолкали до самой осени. Два хора — лягушачий и сверчковый — не могли исполнять музыкальные произведения вместе.
В солончаковой низинке вблизи Курдайского перевала на сочной зелени у зарослей тростника кобылки Хортиппус априкариус завели несложную перекличку. Их мирное стрекотание неслось со всех сторон. Всюду виднелись и сами музыканты, старательно работавшие своими смычками. Но вот налетел ветер, пригнулся и зашуршал высокий тростник, и все хортиппусы, будто по команде замолкли, на полуфразе прервав песни. Затих ветер, и снова полился многоголосый хор. И так много раз. Поведение кобылок, в общем, было понятно. Зачем попусту стараться, когда шумит тростник?
Над северным диким берегом Балхаша повисло жаркое солнце. Сверкает солнце. Все живое спряталось в тени, забралось под кустики, в норы. Только цикадам жара нипочём. Они будто даже ей рады, и вновь на кустах саксаула завели свои скрипучие и громкие песни. Но вот всколыхнулось озеро, покрылось белыми барашками, волны покатились одна за другой не берег. Озеро очнулось после сна, загрохотало прибоем. И сразу же замолкли цикады. Куда им в таком шуме распевать песни!
Шторм продолжался несколько часов. Когда же солнце стало клониться к горизонту, ветер угомонился, постепенно затих прибой, и цикады будто очнулись, заорали во всю силу. Только не надолго. Вскоре зашло солнце, прочертило по воде огненную дорожку, похолодало, и цикады замолчали. Не в их обычае распевать в темноте.
Когда стемнело, и от озера повеяло прохладой, из прибрежных кустиков раздалась скрипучая песенка кузнечика-зичии, ему ответил другой, и завели свои долгие концерты эти музыканты пустыни. Вскоре опять налетел ветер, зашумело озеро, и замолкли кузнечики-зичии.
Выходит, что музыканты могут исполнять свои брачные произведения только в тишине. Она — непременное условие звучания музыкальных произведений. Как же иначе! Музыка насекомых — это сложный разговор, и он должен быть услышан.
— Послушайте, Николай! — стараясь пересилить шум лодочного мотора, кричу я своему спутнику. — Почему бы нам не заехать на этот крошечный островок?
Островок лежит на нашем пути всего в полукилометре от берега и напротив бивака. Мы основательно проголодались, на биваке, по-видимому, нас ожидает обед. Но работа есть работа! Островок около тридцати метров в длину и метров восемь в ширину. Таких островков на Балхаше множество. Когда-то здесь была скала. Но неукоснимая работа воды и ветра сделали дело, и сейчас от скалы остался лишь невысокий бугорок из мелкого серого гравия да несколько больших камней. Наше появление встревожило большую серебристую чайку, и она с громкими негодующими криками стала носиться над нашей лодкой, прекрасная в своем снежно-белом одеянии на фоне темно-синего неба.
