И все же кое-где по бережкам нашлись небольшие скопления. Одно такое сборище я вздумал сфотографировать. Задача оказалась нелегкой. Тысяча глаз заранее замечают меня, и среди тысячи найдутся обязательно самые осторожные. Они не в меру чутки и взлетают прежде времени, а за ними уже следуют все остальные. Взлетают как-то по особенному, наверное, подавая сигнал опасности, так как после обычного взлета покой скопления не нарушается. Точно такие же порядки существуют и в больших стаях уток, гусей, антилоп, газелей, оленей и многих других животных.
Впереди по бережку, коротенькими шажками семенит трясогузка. Иногда взглянет на меня черным глазом и… раскланяется. Трясогузка ловит береговушек, и они, такие ловкие, перед нею успевают разлететься. Иногда все же элегантному охотнику сопутствует удача, и трясогузка быстро-быстро склевывает добычу. Передо мною мушки разлетаются в стороны так же, как и перед трясогузкой, уступая дорогу, и когда я иду вдоль берега, меня встречает мертвая зона. Тогда я хитрю. Пытаюсь подкрадываться только к маленьким группкам. Среди них, мне кажется, меньше осторожных, подающих тревогу. И верно! Мушки маленьких скоплений доверчивей. Может быть, и трясогузка тоже рассчитывает на таких разинь. Медленно-медленно склоняюсь с фотоаппаратом над мушками. Но расстояние еще велико, хорошего снимка не сделать. Надо становиться на колени. Только как это сделать в жидкой грязи? Выход находится. Помогает мой неизменный спутник — посох. Положив его на грязь, можно опереться коленом. Несколько раз щелкает затвор. Пожалуй, хватит. Но что с моим коленом! Оно в липкой черной грязи. Половина полевой сумки тоже грязная. А ноги совсем погрузились в жидкое черное месиво. Пытаясь встать, завязаю еще больше. С трудом освобождаюсь из плена и невольно сравниваю себя с домашней мухой, попавшей на липкую бумагу. Теперь скорее к воде, отмываться. Неприятность не такая уж и большая. Лишь бы вышли снимки!
Однажды на топких и низких бережках маленького озерка увидел многомиллионное скопление мушек-береговушек. Сколько их было здесь, сказать трудно. Они толпились тесными стайками. Иногда будто кто-то их беспокоил, они взлетали шумным облачком и почти сразу же садились. Над ними несколько раз пролетали ласточки, но береговушки не взлетали, будто зная, чем это может кончиться. Маленький жабенок польстился береговушками. Какая многочисленная добыча! И ринулся в озеро. Но мушки резво разлетелись перед ним, кое-кто не стал подниматься в воздух, просто отбежал в сторону. Ничего не поймал жабенок, всюду перед ним открывалось чистое пространство. Зато другой оказался хитрее. Залез в воду и, едва выглядывая из нее, застыл серым комочком. Не отличишь от бугорка земли. Изредка то одна, то другая мушка, не разглядев опасности, садилась на затаившегося охотника. Тогда изо рта жабенка мгновенно выскакивал липкий язык, и добыча отправлялась в рот.
На ночлег пришлось переставить машину и лагерь с берега Балхаша на ближайший высокий бугор, подальше от комариной напасти. Небо было чистое и ясное, но солнце зашло в темную полоску туч. Спать в палатке не хотелось, поэтому расстелили брезент и над ним натянули полога.
Темнело. Рядом с лагерем раздался какой-то незнакомый стрекочущий звук. Казалось, будто крупное насекомое, цикада или стрекоза, запутались в паутине и, пытаясь выбраться, трепещут крыльями. Я прошел десять, затем двадцать метров, а звук был все еще впереди. Наконец, будто нашел: стрекотание раздавалось из маленького кустика солянки. Присел на корточки, пригляделся. У основания растения сидел мой старый знакомый, странный и немного несуразный пустынный кузнечик-зичия, большой, толстый, с длинными корежистыми ногами-ходулями, совершенно бескрылый. Его массивный звуковой аппарат на груди был настоящей музыкальной шкатулкой. Толстый футляр его с короткими, но острыми шипами и бугорками, во время исполнения музыкального произведения, приподнимался, как крышка на рояле, и под ним показывалось что-то нежное розовое, извергающее громкие звуки.
Осторожно я взял кузнечика в руки, медлительного и грузного. Плененный певец не пытался вырваться из рук, будто не желая тратить лишней энергии ради своего освобождения и равнодушный к своей судьбе, но, очнувшись, выразил негодование длинной и громкой трелью и в дополнение к ней выпустил изо рта большую коричневую каплю желудочного сока. Осторожно опустил толстячка на прежнее место, и он принял это как должный исход нашего знакомства, пошевелил усами, зачем-то полизал лапки передних ног и, как ни в чем не бывало, вскоре же принялся прилежно распевать свои песни.
Ночь выдалась тихая и ясная, темно-фиолетовое озеро светилось под яркой луной и сверкало мелкими зайчиками. Но потом потемнело, нашли облака, чуть покрапал дождик, подул сильный ветер. Он вырвал из-под постели марлевый полог и стал его трепать, подобно флагу.
