А Лиляна, кажется, и в самом деле стала ему надоедать. И даже если бы Симо не был у Сивриева, вряд ли бы к ней пошел. Но ведь, чтобы понять, что женщина тебя уже тяготит, нужно встретить другую, а ведь у него другой нет. И все же — входит в возраст, начал ощущать привкус одиночества, не знает, напал ли и нападет ли когда-нибудь на след, оставленный лишь для него. Он его ищет и находит поначалу — в любой красивой женщине свою видит, единственную, а чуть только раскроет она себя перед ним до конца, очарование исчезает. Тяготит. И в конце концов… Ох, мучительные эти тридцать три с гаком! Знаешь много, видел еще больше, требуешь страшно много, а мир, как всегда, несовершенен…
Дом выделяется темным пятном среди пышных куполов фруктовых деревьев. Симо входит на цыпочках, надевает пижаму, ложится, не зажигая лампы. На душе муторно. Будто что-то нарушило установленный порядок жизни. Что? Отшельничество Главного? Нелепая мысль, что и он, Симо, к тому же движется? Или виновата Лиляна? Или, может, собаки виноваты, которые бешеным своим лаем разогнали сонную тишину над селом?
Он вспомнил рассказ Сивриева о верхолазе, который расстраивался, когда ему предстоял спуск, и радовался вершинам, которые предстояло покорить. «Этот верхолаз, — сказал ему Тодор, — или же много страдал и познал, что, как ни крути, радость победы длится лишь одно мгновение и, чем оно ближе, тем скорее расставание с ним. Или же это был какой-то маньяк, который не рассказывает о пережитом, а только комментирует его. Или он был философ — видел дальше нашей повседневности, человек, для которого день — не просто сумма добра и зла, радостей и страданий, а сплав, в котором благородных металлов и бесполезных примесей поровну и все они имеют одинаковую стоимость…»
А зачем Сивриев рассказал эту легенду? И есть ли какая-то связь между историей верхолаза и тем, что он сам делает, думает и переживает? Тоже не говорит о пережитом, тоже лишь комментирует прошлое…
Луна проникает в тонкий просвет между оконными занавесками и рассекает комнату надвое. Светлый луч выхватывает из темноты «Одинокое дерево» Шишкина, и оно словно оживает на стене.
Симо включил ночную лампу и протянул руку к стопке книг на тумбочке.
XIII
Эта южная земля!
Коричневая, словно опавшая листва весной; светло-каштановая, похожая на высушенный табак, взращенный на ней; черная как смоль или белесая как известь… Иссохнув, становится она цвета сыромятной кожи, такая же морщинистая. Трава выцветает, жухнет листва деревьев, поля и пашни, разделенные на квадраты, прямоугольники, многоугольники, покрываются трещинами, а колеи тонут в мягкой пыли. Когда же выпадет дождь (а он всегда выпадает), первые его капли брызжут на спекшуюся землю и звонко барабанят по ней, точно клювы петухов по жестяной крыше. И сразу же все заполняется тем странным запахом дождя, который не спутаешь ни с чем другим. Потом все тонет в едином бесконечном гуле, хлюпанье, клокотанье… В этом хаосе земля раскрывает свою грудь, и по трещинам — квадратам, прямоугольникам, многоугольникам — посылает живительные струи жаждущим корням трав и деревьев.
Ожившая от дождя и людской помощи, земля приходит в себя и начинает возвращать то, что месяцами держала за тремястами замками. Опаленные ростки поднимаются, деревья меняют обветшалые свои одежды на яркие, зеленые; зарастают трещины, все будто начинается с самого начала. Все как было и как будет до той поры, покуда не научится человек командовать погодой. Тогда в земной тверди не будет этих живых ран, и деревья не будут оголяться, и травы не будут умирать в середине лета.
Вот о чем говорят сегодня поутру бай Тишо, Нено и Сивриев, направляясь на огороды в Яворнишко.
Полчаса назад председатель послал газик за Манолевым, директором оросительной системы, а отправились все же пешком.
Вытирая вспотевшую шею, бай Тишо идет вперед так же бодро, как когда они выходили из села, переваливаясь всем своим тяжелым атлетическим корпусом то в одну, то в другую сторону. Нено и Сивриев шагают следом как конвой: партсекретарь идет прямо, пружинящей мальчишеской походкой, а в шаге Сивриева есть что-то тяжелое, старческое.
Доходят до поля, останавливаются в изнеможении.
Девять часов, а листья уже увяли. Веточки (где в цвету, где с плодами — сморщенными зелеными пупырышками) повисли на мягких черенках.
— Глядите! — Бай Тишо, склонившись, погладил стебельки. — Похожи на тени. Нет, не на тени — на детишек, что росли в нищете и голодухе. Ну разве не жалко? Солнце их не радует, а мучает. Сивриев, ты правильно говорил — чтобы не верили никаким обещаниям, пока не увидим, что вода течет.
Никто не отвечает: в этот момент все трое смотрят в сторону Югне, где над мягкой колеей, изгибающейся по склону, клубится, словно растрепанная кудель, пыльное облако.
