…Она вспомнила: весной было, да, именно в это время или чуть раньше. Повсюду жгли прошлогоднюю листву. Она тоже зажгла во дворе костер. Муж вошел, не прикрыв за собой калитку, — верный знак, что взволнован или рассержен. Он никогда ничего не скрывал от Славки и в тот раз рассказал, что на заседании подпольного окружного комитета отклонили его предложение послать разведчиков в немецкий лагерь, который был возле Ситницева. Друзья обвинили его в авантюризме, но, поразмыслив, все же разрешили ему попробовать — одному. Чтобы в случае провала не выглядела его попытка организованной акцией. Был пасмурный вечер, когда он и еще один товарищ (нарушивший решение бюро) вошли в лагерь. Разузнали много: расположение постов, караульных помещений, складов, маршруты патрулирования, и Тишо выбрался, а вот товарища его сцапали. Потом дело известное: допросы, пытки… Но не вырвали ничего, он твердил одно и то же: заблудился в тумане, когда шел в Ситницево. И поскольку не нашли у него ни оружия, ни бумаг никаких, к тому же в полиции он на учете не состоял, то парня отпустили под залог. Случай этот тем не менее послужил поводом к аресту нескольких ответственных коммунистов. Первым, кого забрали, был Тишо. И снова обыски, допросы, очные ставки. Георгиев (как говорили, «широкий социалист», ренегат), обманутый внешней кротостью и простоватостью Тишо, вообразил, что сможет его заполучить для своих дел, а если бы это вышло, он бы раскрутил всю окружную партийную организацию. Применял к нему какую-то специальную «систему» обработки. А как увидел, что ничего не выходит, взялся за испытанные полицейские способы. И потянулись недели, месяцы… Начали и Славку таскать по участкам. Она тогда беременна была. Никогда не забудется страшная та ночь, когда, разъярившись, с налитыми кровью глазами, Георгиев приказал подвесить ее вниз головой, точно заколотого козленка. «Сука! Или расскажешь что надо, или коммунистическое семя, которое у тебя внутри зреет, ртом у тебя выскочит! Может, тогда откроешь свою пасть…»
Она не заговорила, но и ребеночек не выжил. Родился до срока там, в участке. Волосы у нее тогда поседели… После Победы удочерили они с Тишо девочку, Сребру. Но Славка была уже не та, не прежняя беззаботная и ловкая молодуха…
А Тишо и сейчас такой же — краснощекий, ни единого седого волоска в шевелюре и, как и прежде, готов воевать за человека, за человечество, за человечность. Люди в районе знают его доброту, вот и используют ее, кто как умеет, а начальство повыше прощает ему ошибки, потому что знает, что совершенных людей нет, как нет и абсолютно плохих…
Она посмотрела на кровать: зажав в руке газету, муж крепко спал. Черные тучи тревоги давно исчезли с его широкого добродушного лица, чистого и беззаботного, как лицо младенца. Славка присаживается на кровать, осторожно гладит его лоб и разрумянившиеся щеки. И думает, что, может быть, именно это и спасает его — способность забывать зло, не помнить его долго. Он зашевелился от ее прикосновения, но не проснулся. И не проснется, пока жена будет его раздевать, пока вытащит из-под него покрывало. Он будет спать до половины шестого, а потом встанет, подойдет к балконной двери и посмотрит, что там за погода. Если нужен дождь, а небо ясное, вздохнет: «И сегодня жарища!» Если же дождливо, а ему нужно солнце, скажет: «Опять потоп будет». Сделав утреннюю гимнастику, он хлебнет из миски кислого молока — и вот уже готов к работе. Уйдет утром веселый, беззаботный. Вечером же обрушит на ее голову дневные свои тревоги, а сам позабудет о них до утра. И так — изо дня в день, изо дня в день.
XIV
Мотор джипа загудел на небольшой площадке и затих. Выглянув в открытое окно, Сивриев видит двух незнакомых мужчин. Это специалисты, его надежда: от их слова зависит, прекратится ли спор с бай Тишо о теплицах или вспыхнет с новой силой.
Все садятся в машину, едут к римским горячим источникам.
Стоящие в ряд холмы по ту сторону Струмы пестреют, словно ожерелье, внизу текут тоненькие ручейки, иссякающие день ото дня (как говорят, не жильцы на этом свете). Над нешироким югненским горизонтом время от времени пролетают стаи сизых голубей.
Джип проносится мимо молодой дубовой рощицы — единственного здесь яркого желто-зеленого пятна.
— Последние, — говорит бай Тишо, показывая на дубки. — И осенью они тоже последние. У других деревьев листья давно осыпались, а эти держат свои, и целую-то зиму ветер их треплет. Особые деревья. Даже цветенье у них не похоже ни на какое другое. Вот так и люди некоторые: поздно к ним приходит развитие, однако после его уж не остановить.
